Архивы за Октябрь, 2008
Как я не посмотрел Адмиралъ’а
Фильм "Адмиралъ" не прошёл для меня незамеченным. В первый раз я споткнулся о лежащую на полу морскую мину "рогульку" недалеко от кинозала на метро Калужская. До начала показа фильма оставался месяц. Во второй раз я чуть не упал через коварно положенные на проходе мины у кинозала на "Третьяковской". После этого вблизи кинотеатров я передвигался с осторожностью, "Адмиралъ" на подходе. Колчак с Капелем на пару – деятели заметные: запоротых, повешенных и расстрелянных по всей Сибири было без счёта. Оно, конечно, Колчак герой, но зачем же ноги прохожим ломать?
Мусор
Эту кучу мусора я сфотографировал вчера, прежде чем выбросить её. Всего за год накопилась примерно пятикилограммовая груда потерявших актуальность, и, в конечном счёте, ненужных документов: внутренней переписки, презентаций, докладов, справок. Жаль потраченных на всё это времени и сил, можно было сделать что-то полезное.
Кошелёк или жизнь?
Весна или осень – больше не времена года. Это «коллекции»
На прошлом заседании трибунал постановил, что не только земля, но и воздух в деревне является собственностью графинь Вишен, и поэтому все, кто дышит, должны платить деньги за аренду воздуха. Раз в месяц кавалер Помидор обходил деревенские дома и заставлял крестьян глубоко дышать в его присутствии. По очереди он измерял у них объем груди после вдоха и выдоха, затем производил подсчет и устанавливал, какая сумма причитается с каждого потребителя воздуха. Кум Тыква, который, как известно, очень часто вздыхал, платил, конечно, больше всех. Чего же еще потребуют от крестьян владелицы замка?
Кавалер Помидор взял слово первым и в глубокой тишине произнес:
– За последнее время доходы замка заметно уменьшились. А ведь вы знаете, что наши бедные графини — вдовы и круглые сироты… Адвокат, прочтите документ!
– «Нижеподписавшиеся, графиня Старшая и графиня Младшая из почтенного рода Вишен, утверждают, что, будучи владелицами воздуха в своем имении, они должны быть признаны также и владелицами всех осадков, выпадающих в течение года. Посему они просят суд подтвердить, что каждый житель деревни повинен уплачивать им арендную плату в сумме ста лир за простой дождь, двухсот лир за ливень с громом и молнией, трехсот лир за снег и четырехсот лир за град». Следуют подписи: «Графиня Вишня Старшая. Графиня Вишня Младшая».
Джанни Родари. Приключения Чипполино
Если посмотреть на мировую историю примерно со средних веков до наших дней, можно заметить, что с течением времени всё больше и больше свободных благ становились платными. В последние десятилетия этот процесс ускорился многократно. Вот краткий и неполный перечень того, что принадлежало человеку по праву, но стало или становится предметом торговли.
Вода
Платной водой сегодня никого не удивить, в любом универсаме чистая вода продаётся в 5-6-литровых бутылках, а при желании можно заказать её в 19-литровых бутылях домой и в контору. Автоматы, разливающие такую воду, стали популярным (и почти ничего не стоящим) способом повышения лояльности персонала.
Отношение к бутилированной воде у всех разное. Одни считают, что это чисто коммерческий ход, и что вода в бутылках ничем не отличается от водопроводной, другие ощущают разницу. Газета «Коммерсантъ» в своё время исследовала рынок бутилированной воды, и обнаружила, что многие марки наливают в бутылки очищенную водопроводную воду, или даже техническую воду из загрязнённых скважин. Я разницу чувствую, у меня в водопроводной воде плохо заваривается зелёный чай.
Надо сказать, что проблема водоснабжения стоит перед человечеством уже несколько тысяч лет. В древнем Египте копали глубокие колодцы и строили устройства для подъёма воды, в Риме сооружали акведуки и самотечные свинцовые трубопроводы, в средние века обходились колодцами и открытыми источниками, причём из-за отсутствия канлизации стоки оказывались на улицах и в тех же открытых источниках, что было причиной эпидемий. Проблема снабжения чистой пресной водой для большинства населения Земли не решена и сейчас. С другой стороны было забавно смотреть на американцев в 90-е годы, которые привозили с собой сотни бутылок воды, но не боялись покупать в ларьках спирт. Вода – поистине мистическое благо, и очень прибыльный товар.
Туалет
Заговорив о канализации, самое время вспомнить банальную и всем известную историю I века до н.э. Император Веспасиан ввёл налог на общественные уборные, за что его упрекнул сын, Тит. Тогда император взял горсть денег, поднёс к лицу сына и спросил, пахнут ли они. «И всё-таки они из мочи», – ответил Тит. Общая идея истории также банальна: не важно, как добываются деньги, лишь бы они добывались.
Взрывное распространение платных туалетов наблюдалось в Перестройку, когда всем внушили эту самую идею. Но времена изменились, и появились более выгодные предприятия, большинство питерских платных туалетов переоборудовали в кафе. Забавно выглядят платные туалеты в государственных учреждениях, например, в некоторых ГИБДД или налоговых инспекциях: оригинальный способ зарабатывать на очередях. В-общем, дело языческого императора Веспасиана живёт и побеждает.
Воздух
Пока всё не так, как описывал в «Продавце воздуха» Александр Беляев, но есть все признаки наступления эры платного воздуха. Здесь, например, и здесь продаются баллоны с кислородом, и довольно дорого. Смесь для дыхания, насыщенная кислородом (80% вместо 20-23% в воздухе) рекламируется как стимулятор и компенсатор нехватки кислорода в городском воздухе. Иногда кислород в баллонах действительно нужен, например, в загазованном воздухе в транспортном заторе. Кислорода в городском воздухе мало, это ощущается во время загородных поездок, и особенно во время возвращения из них. Но есть и другой способ получить чистый воздух: иметь состояние, не работать, и жить далеко за городом. Заодно можно получить чистую воду, натуральные продукты питания, тишину и относительное спокойствие. Очень дорого.
Луна
Когда вы обещаете достать кому-то Луну, вы угрожаете закону. Луна продаётся частями. В 1980 году американец Деннис Хоуп дал заявку на Луну и получил её в собственность, о чём уведомил посольства других стран. То есть по американскому законодательству он является полноправным собственником Луны, и теперь продаёт её в розницу. Дороговато, конечно, но относительно доступно.
Звёзды
С обещанием достать звезду с неба всё сложнее. Формально звезду нельзя ни купить, ни захватить, но назвать её любым именем за определённую плату – запросто. Реестр названий звёзд зовётся Международным звёздным каталогом и основан, между прочим, советским космонавтом Германом Титовым. Тем самым, дублёром Юрия Гагарина и вторым человеком в космосе. Интересно, как отнёсся бы к этому первый космонавт?
Небо
Казалось бы, небо захватить нельзя. Конечно, если не считать неба для самолётов, там уже всё поделено, закреплено законом, и владельцы требуют солидной платы за пользование воздушным пространством. Я имею в виду небо для обычных людей: облака, закаты и рассветы, дождь, радугу… Хотя, с осадками я переборщил. В дни больших праздников осадки в столицу не пускают, и это стоит бюджету солидных денег. Но дело идёт к тому, что и вид чистого неба с облаками больше принадлежать не будет людям. Прогресс не стоит на месте, и после завешанных рекламными щитами домов, объявлений в метро и автобусах и пачек рекламных листовок в почтовых ящиках, рекламу будут проецировать на небо. Мощным лазером можно рисовать на облаках. Пока это дорогая и редкая услуга, но для прогресса нет ничего невозможного, поэтому городским фотографам стоит поторопиться, эпоха свободного от рекламы неба заканчивается.
Время
Что такое кредит, если не продажа времени? Заимодавец ссужает деньги должнику, и через некоторое время получает их назад с приростом. За что прирост? За время. В средние века христианам не позволялось давать в долг: время не принадлежит людям, одному лишь Богу, поэтому им нельзя торговать. Исключение составляли евреи. Им, как людям другой веры, позволялось быть ростовщиками. В эпоху Возрождения, и, особенно, Просвещения, христианская мораль отошла на второй план, и время стало платным.
Жизнь
В 60-х годах прошлого уже века Джордж Стиглер сформулировал по трудам Рональда Коуза так называемую Теорему Коуза:
Если права собственности четко определены и трансакционные издержки равны нулю, то размещение ресурсов (структура производства) будет оставаться неизменным и эффективным независимо от изменений в распределении прав собственности
Коузу присудили Нобелевскую премию по экономике, а это высокая оценка экономиста. За что же?
Теорема Коуза связана с понятием экстерналий. Пояснить его можно на классическом учебном примере. Предположим, некто построил химический завод, на котором производят стиральный порошок, а другой этот порошок покупает. Казалось бы, все в выгоде, но есть третий, кто всегда жил в местах, где этот завод был построен. Раньше этот третий наслаждался чистым воздухом и вкусной водой, но теперь дышит чадом и пьёт загрязнённую промышленными стоками воду. Что нужно делать в этой ситуации? «Ничего»,- говорит Коуз. Если пустить ситуацию на самотёк, то если третий ценит чистый воздух, он заплатит промышленнику, чтобы тот убрался восвояси вместе с заводом, иначе пусть продолжает жить в грязи. Новая экономика благосостояния выступает за рынок, теперь он должен регулировать взаимоотношения с третьими лицами, и этике в этих взаимоотношениях нет места. В новой экономике этика заменена рынком. Если следовать неолиберальной идеологии с Теоремой Коуза в основе, всё, включая жизнь, должно быть платным. Ведь если человек не может заплатить за чистое небо, воду, воздух, саму жизнь, то он недостоин их иметь, новый претендент имеет на него больше прав.
В этом смысле по теореме Коуза не важно, кто захватывает то ии иное свободное благо, главное, чтобы собственность на него была определена. С такой тенденцией всё больше и больше благ будут становиться платными.
Anarchy in UK
Анархисты продают плакаты у ограды парка в Лондоне. На вопрос, можно ли сфотографировать, ответ всегда положительный. Один плакат в паспарту – 10 фунтов, но если попросить, могут просто подарить. Славные это ребята – английские анархисты.
О концерте Луи Армстронга или Как писать репортажи
Обещал в комментариях выложить заметку Кортасара о концерте Армстронга. Выполняю обещание
Хулио Кортасар
Луи Армстронг – огромнейший хроноп
О концерте Луи Армстронга в Париже 9 ноября 1952 годаПрошло почти пятнадцать лет с той поры, когда этот текст был опубликован впервые, но, думаю, это не будет столь ощутимо: о джазе я всегда говорил и говорю с одинаковым волнением в голосе.
Луи Армстронг – самый первый хроноп в истории хронопов. Я написал эти страницы в 1952 году, опубликовав их затем в журнале «Литературный Буэнос-Айрес» благодаря моим друзьям – Даниэлю Девото и Альберто Саласу. Спустя время из книги в жизнь войти целые толпы хронопов и теперь они вполне приметны в кафе, на международных встречах поэтов, в гуще социалистических революций и в прочих сомнительных местах. Думается, стоит вновь напечатать этот текст, который в отличие от других – достоверная история из жизни хронопов, к тощ же он и сейчас меня очень трогает, впрочем, известно, что Нарцисс и все такое…
Похоже, что Господь Бог вдунул свое дыхание в первого человека, чтобы дать ему жизнь и дух, через ту своевольную птичку, о которой мы вполне наслышаны. Окажись на ее месте Луи Армстронг, человек получился бы несравненно лучше. Хронологический порядок, история и прочие надуманные сцепки – сплошное зло. Начнись наш мир с Пикассо вместо того, чтобы им завершиться, в нем бы все было обустроено для хронопов, они бы на всех углах отплясывали «веселку» и, взявшись за руки, танцевали бы «каталу». А Луи, забравшись на городской фонарь, дул бы в свою трубу несколько часов кряду, и с небосвода слетали бы огромные куски звезд из засахаренных фруктов на радость детям и собакам.
Вот что лезет на ум, когда ты уже втиснулся в партер театра «Елисейские поля» и с минуты на минуту должен появиться Луи, который лишь сегодня, словно ангел, слетел в Париж, я хочу сказать – прибыл самолетом «Эр Франс». И легко вообразить, что там делалось в самолете, где полным-полно фамов при портфелях, набитых документами и счетами, а в центре всего – великолепный Луи, который, заливаясь смехом, тычет пальцем в иллюминатор, а фамы, те, конечно, опасаются смотреть на землю с такой высоты, потому что их тошнит, бедных. Но Армстронгу хоть бы что, он преспокойно уплетает хот-дог, который ему принесла стюардесса, и попробуй не принеси, он бы не оставил ее в покое, пока она сама не приготовит этот несчастный хот-дог. И вот Луи над Парижем, а внизу целая толпа журналистов, и у меня – отдельное им спасибо! – свежий номер «Франс-Суар» с его фотографией: Луи в окружении белолицых людей, отчего он явно выигрывает, потому что, скажу честно, среди всей этой журналистской братии лишь у него по-настоящему человеческое лицо.
А теперь, поглядим, что делается в театре… Так вот, на сцене этого самого театра, где однажды грандиозному хронопу Нижинскому открылось, что и в воздухе есть незримые качели и незримые лестницы, уносящие к радости, прямо сейчас должен появиться Луи Армстронг – и начнется светопреставление. Луи, само собой, знать не знает, что там, где он упер в пол свои огромные желтые ботинки, однажды опустился на пуанты Нижинский, но именно в этом и заключается одно из главных достоинств хронопов – им, собственно, нет дела до того, когда и где что-то случилось или что вон тот сеньор в ложе – принц Уэльский, ни больше, ни меньше. А Нижинского вряд ли бы как-то взволновало, узнай он, что Армстронг будет солировать на трубе в его любимом театре. Зато фамам и надейкам все это невероятно важно: они собирают газетные вырезки, складывают их в хронологическом порядке, выверяют даты, и хранят эти сокровища в сафьяновых переплетах. Ну а театр, он буквально заполонен хронопами, они забили весь партер, чуть не облепили все люстры, и мало того: додумались влезть на сцену и разлечься на полу, словом, заняли все мыслимые и немыслимые пространства, не обращая никакого внимания на разъяренных капельдинерш, а ведь еще вчера слушать концерт для флейты и арфы к ним пришла такая культурная публика, одно удовольствие; и добро бы хронопы щедры на чаевые, ничего подобного, так и норовят куда-нибудь пролезть, и плевать хотят на капельдинерш. А они по преимуществу надейки, и оттого совершенно потерялись от такой наглости: то зажгут, надо не надо, свои фонарики, то погасят со вздохом, у надеек это знак великой печали. Вдобавок хронопы эти принимаются свистеть и орать во все горло, вызывая на сцену Луи Армстронга, а тот, помирая со смеху, все медлит забавы ради. Театр уже раскачивается, точно огромный гриб на тонкой ножке, взбудораженные хронопы вопят, требуют выхода Луи, в воздухе откуда ни возьмись полным полно бумажных самолетиков, тыкаются то в глаза, то в затылки фамов и надеек, а те негодуют, ерзают, морщатся. Но попади такой самолетик в хронопа, тот подскакивает с места как ужаленный и в ярости пускает его назад, – одним словом, в театре «Елисейские поля» творится черт-те что.
Наконец на сцену выходит какой-то господин и приближается к микрофону, явно намереваясь произнести вступительное слово, но поскольку публика ждет не дождется Луи, а этот тип ей вовсе ни к чему, хронопы приходят в неистовство, орут истошно, заглушая его голос, и лишь видно, как тот открывает и закрывает рот, уморительно напоминая рыбу в аквариуме.
А Луи – величайший хроноп – ему, наверно, жаль пропавшей речи, и он вдруг появляется на сцене из маленькой боковой дверцы. Первое, что видишь, – большой белый платок, его платок, парящий в воздухе, и следом – яркое золотое сияние, и это – труба Луи Армстронга, а уже за ней, от темноты крохотного дверного провала отделяется темнота, наполненная светом Луи, который крупно шагает по сцене. И все: конец всему, будто вдруг сорвались с петель книжные полки, в общем, словами не передать.
Позади Луи его ребята, вот они – Трамми Янг, который играет на тромбоне, словно держит в объятиях голую женщину и она золотисто-медового цвета, а рядом Арвел Шоу, который играет на контрабасе, будто держит в объятиях голую женщину и она цвета густеющего сумрака, и Кози Коул, который нависает над ударной установкой, словно маркиз де Сад над исхлестанными задницами восьми голых баб, и еще двое музыкантов, чьи имена не стоят упоминания, они здесь, наверно, по оплошности импресарио, а может, Луи наткнулся на этих ребят под Пон-Неф и увидел их голодные лица, да вдобавок одного зовут Наполеоном, а это железный аргумент для Армстронга, такого потрясающего хронопа. Но вот он час Апокалипсиса – Луи уже поднял свой сверкающий золотом меч, и первая фраза «When its sleepy time down South» опускается на людей лаской леопарда, спрятавшего когти. Музыка вылетает из трубы Армстронга, как ленты из уст святых на готических картинках, и в воздухе рисуются горящие золотом письмена, а следом за первым посланием вспыхивает «Muscat Ramble», и мы, в партере, судорожно цепляемся за все, во что можно вцепиться под руками у себя и у соседей, отчего зал становится странно похожим на огромное сообщество обезумевших осьминогов, а в центре этого действа – Луи, он стоит, закатив глаза, белеющие за трубой, и девственно белый платок трепещет в затянувшемся прощании с чем-то, чего не понять, будто он, Луи, готов без конца говорить «прощай» музыке, которую творит сейчас, в этом зале, и которая тут же исчезнет навсегда; будто ему ведомо, какой страшной ценой надо платить за эту немыслимую свободу, его свободу. В каждом хорусе, когда Луис закручивает немыслимым завитком свою последнюю фразу и чьи-то незримые ножницы молниеносным взмахом разрезают золотую ленту, хронопы на сцене начинают очумело скакать, ничего не видя перед собой, а хронопы в партере исходят восторгом, ну а фамы, пришедшие на концерт просто по ошибке или потому, что положено сходить, или потому, что билеты слишком дорогие, переглядываются с заученно любезным вьфажением лица, ни черта естественно, не понимая, к тому же голова раскалывается на части, и вообще, им бы сидеть сейчас дома и слушать хорошую музыку, про которую так славно рассказывают по радио, – да просто убраться куда-нибудь подальше от этого театра, что ли.
И замечательно, что пока длится настоящий шквал аплодисментов, обрушивающихся на Луи после каждого его хоруса, он сам спешит выказать, что доволен собой донельзя: смеется во весь огромный белозубый рот, машет платком, похаживая по сцене, и перекидывается веселыми шуточками с музыкантами – словом, он безмерно рад всему и всем. А теперь, воспользовавшись моментом, когда из тромбона, который резко вскинул Трамми Янг, вырывается на волю немыслимо сгущенный разряд звука и его осколки то дробно рассыпаются, то взлетая, скатываются вниз, Луи старательно промокает платком потное лицо, и не только лицо, но и шею, и даже, думаю, изнанку глаз, судя по тому, как он безжалостно их трет. И тут постепенно обнаруживаешь маленькие хитрости, которые помогают Луи чувствовать себя на сцене, как дома, и получать от всего полнейшее удовольствие; главное – это небольшое возвышение, откуда Кози Коул, подобный Зевсу, исторгает громы и молнии в каких-то сверхъестественных дозах, так вот, на этом возвышении лежат стопкой не меньше дюжины белых платков, и Армстронг незаметно берет один за другим, потому что платок очень скоро превращается в мокрую тряпку. Пот течет так, что через короткое время Луи чувствует неодолимую жажду, и, улучив тот миг, когда Арвел Шоу вожделенно бросается в рукопашную схватку со своей темнокожей дамой, он берет с возвышения Зевса таинственный красный бокал, узкий и высокий, напоминающий кубок для игральных костей или Святой Грааль, и пьет из него какую-то жидкость, порождая множество самых различных догадок и сомнений у присутствующих в театре хронопов, хотя кое-кто из них готов спорить, что Армстронг пьет обыкновенное молоко, в то время как другие, вскипая негодованием, упорствуют, что в его бокале не может быть ничего иного, кроме бычьей крови или критского вина, что, собственно, одно и то же, хоть и зовется по-разному. Тем временем в руках у Луи, незаметно спрятавшего стакан, снова свежий белый платок. Теперь он настроен петь, и вот уже поет, а когда Луи поет, весь заданный ход вещей останавливается, и не по какой-либо доступной пониманию причине – просто не может не остановиться, когда поет Луи Армстронг, и теперь из его горла, откуда еще какие-то минуты назад взмывали ввысь золотые гирлянды томящих звуков, вырывается, нарастая, рев влюбленного оленя, мольба антилопы, обращенная к звездам, шепоток красавцев-шмелей в сиесте высоких трав. А я, затерянный под огромными сводами его пения, закрываю глаза, и вместе с голосом сегодняшнего Луи ко мне приходят все его голоса из ушедших времен, его голос со старых, невесть куда пропавших пластинок, его голос, поющий «When your lover has gone», поющий «Confessin», поющий «Thankful», поющий «Dusky Stevedore». И хотя сейчас я не более чем зыбкое, едва ощутимое движение в совершеннейшем пандемониуме театрального зала, который голос Луи подвесил в воздухе огромным хрустальным шаром, мне на мгновенье удается вернуться к самому себе, и я вспоминаю тридцатый год, когда познакомился с Армстронгом, впервые услышав его на пластинке, вспоминаю тридцать пятый год, когда сумел купить моего первого Армстронга, «Mahogany Hall Stomp», в записи фирмы Полидор. Я открываю глаза, и вот он здесь, на сцене парижского театра, я снова открываю глаза, и вот он стоит вживе после моей южноамериканской любви к нему длиною в двадцать два года, и поет, поет, смеясь во всю ширь лица смехом вечного ребенка, Луи – хроноп, Луи – потрясающий хроноп, Луи – несущий радость людям, которые того стоят.
Но вот Луи обнаружил, что в партере сидит Юг Панасье, его друт, Луи, конечно, счастлив – еще бы! – и спешит к микрофону, чтобы посвятить ему следующую пьесу, и они с Трамми Янгом начинают острый контрапункт тромбона и трубы, а это – ну, рви на себе рубаху в клочья и швыряй их один за одним или все разом в воздух. Трамми Янг бросается в атаку, точно разъяренный бизон, вот он перебивает, вот отскакивает, снова нападает, еще немного и ты этого не выдержишь, но Луи, он все равно обводит, проникает в любую лазейку, и ты уже слушаешь только его трубу, в который раз убеждаясь, что, когда играет Армстронг, каждая лягушка – в свою лужу, и всё тут! Потом наступает примирение – Трамми и Луи вместе устремляются ввысь, точно два тополя, растущие рядом, и последним взмахом ножа распарывают сверху донизу воздух, а мы сидим не шелохнувшись, в какой-то блаженной одури. Концерт закончен, Луи, наверно, уже надел свежую рубашку и думает о гамбургере, который ему приготовят в ресторане, о том, как примет душ, но зал все еще заполнен хронопами, погруженными в этот волшебный сон, толпами хронопов, которые медленно, будто против воли двигаются к выходу – и каждый еще пребывает в своем сне, а в самой сердцевине сна у каждого хронопа – крошечный Луи, который все играет на трубе и поет.
Хулио Кортасар
Рейтинги и культ вуду
Беготня с рейтингами – это такая секта культа вуду? Как у африканцев: потыкали иголкой в куклу врага – врагу поплохело, снизили рейтинг – стране кредитов не дают. Особенно мне это нравится:
«Пересмотр прогноза отражает вероятность понижения рейтинга, если затраты российского правительства на оказание поддержки банкам увеличатся в условиях возрастающего оттока капитала, поскольку доверие к финансовой системе и монетарной политике снижается»,- отмечает кредитный аналитик S&P Фрэнклин Гилл. Таким образом, S&P в неявной форме констатировало: дальнейшее расширение размера поддержки экономики из госсредств (сейчас более 5,6 трлн руб. уже выделенных средств и 3,1трлн руб. средств, которые могут быть выделены), то есть рост антикризисных расходов на уровне выше 15% ВВП с определенной вероятностью будет стоить РФ снижения рейтинга.
Пригрозили снизить рейтинг. Не балуй, мол, порчу напустим.
Напомню, что у Enron’a рейтинг был как у юпитера в древнем Риме, а когда он обанкротился, директора агентств ломали шапки и разводили руками в Белом доме:»Не углядели, барин».
Оды книжным частям. Поля и форзацы
Страница манускрипта середины XV века
Хорошо, когда на страницах книги широкие поля. Да, книга становится толще и тяжелее, на неё уходит больше бумаги, и значит, больше леса. Всё равно, поля – это хорошо, и не только потому, что свободное место помогает чтению.
В книжной культуре средневековья поля занимали видное место. Книги воспроизводились вручную, и монахи-переписчики украшали поля манускрипта рисунками или собственными пометками – маргиналиями (от лат. marginalis – находящиеся на краю). Часто маргиналии вообще не относились к теме рукописи. Например, это были плоды фантазии переписчика или просто реплики вроде «как болят от холода пальцы» или «когда же стемнеет». Однако иногда на полях встречаются пометки читателей, и тогда маргиналии манускриптов представляют не меньший интерес, чем сам текст.
Страница манускрипта середины XV века
С появлением печати искусство маргиналий, за редкими исключениями, стало относиться только к читателю. Однако в книгах, оформленных хорошими дизайнерами, иногда встречаются весьма интересные поля. Например, Дмитрий Кирсанов в свёрстанной им самим книге «Web-дизайн» собрал на полях отдельные слова и фразы, не вошедшие в основной текст, но очень помогающие пониманию. Не в последнюю очередь благодаря полям книге удаётся то, что не удаётся академическим трудам по теории дизайна.
Между прочим, «Web-дизайн» Дм.Кирсанова – книга, уникальная в огромном классе быстро устаревающей компьютерной литературы. Выйдя первым изданием в 1999 году, она до сих пор переиздаётся без изменений (!) и неплохо продаётся. Единственный в своём роде случай.
Когда-то мне пришлось ломать себя как читателя. Я воспитан на уважении к книге, даже провести чёрточку карандашом на книжной странице было для меня немыслимым кощунством. Однако, бывая в музеях и читая биографии исторических личностей, я заметил, что многие из них нещадно испещряли свои книги пометками. Более того, иногда пометки и комментарии в книгах цитировались, а размеченные книги выходили отдельными изданиями. Под влиянием этого мои взгляды на взаимоотношения с книгой изменились. Окончательно отторжение к пометкам в книге потерялось после книги Умберто Эко «Как написать дипломную работу» (замечательный учебник по культуре научной работы гуманитария). Вот что пишет Эко-преподаватель о разметке книг.
Подчеркивания обогащают книгу. Они являются знаками вашей заинтересованности [Курсив мой – Н.Л.]. Они позволяют вернуться к книге даже много времени спустя и мигом отыскать то место, которое вас заинтересовало.
…
Если книга ваша личная, и она не антикварная, размечайте без колебаний. Не верьте тем, кто требует уважительного отношения к книге. Уважительное отношение к книге выражается в черкании на ней.
Приятным дополнением к полезным свойствам разметки будет наблюдение эволюции собственных взглядов при чтении разрисованной когда-то книги.
После «Дипломной работы» я стал размечать книги, писать в них комментарии, рисовать, и даже вписывать заметки, причём не еле заметным карандашом, а ручкой (естественно, пометки я делаю, только если книга моя личная, если она не антикварная, и если это не альбом иллюстраций или фотографий).
Разворот принадлежащей мне книги
Комментарии и пометки располагаются на полях, но если поля узкие, пометки переползают на текст, лепятся друг к другу и на странице возникает хаос. Размеченные страницы с широкими полями выглядят гораздо лучше, и комментарии легко читаются – в этом секрет моей любви к полям.
И ещё, иногда я пишу рецензии или записываю возникшие идеи прямо в книге, так меньше вероятность потерять их. Так вот, чёрные форзацы делают дизайнеры с чёрными душами.
Дополнительно для того, кто захочет воспользоваться моим опытом рисования в книгах.
1. Лучше покупать тонко пишущие ручки (0.2-0.5 мм) и пробовать их на тонкой бумаге. Чернила, проступающие на обратной стороне, не годятся.
2. При каждом последующем прочтении можно использовать ручку другого цвета, тогда вы не спутаете пометки, сделанные в разное время.
3. Размечайте творчески. Разработайте для себя систему знаков, делайте рисунки.
4. Не увлекайтесь подчёркиванием. Когда выделено слишком много, внимание рассеивается, и смысл разметки теряется.
Первая заметка серии, ода алфавитным указателям, находится здесь
Немного фотографий
Специализация
ВБремя воинствующих дилетантов
Есть большая разница между работой в традиционном обществе и современном. В традиционном обществе сапожник, к примеру, был сапожником потомственным, целые династии жили сапожным делом. Сапожная колодка была младенцу игрушкой, дед рассказывал малышу сказки о сапогах. В возрасте шести – семи лет, а то и раньше мальчик помогал отцу сучить дратву и понемногу учился тачать сапоги. К восемнадцати годам он был сносным мастером, а к тридцати у него был двадцатилетний опыт, не считая генетической памяти, если такая есть. Жизненный путь интеллектуала мало отличался от пути ремесленника. Богослов, например, учился 15..20 лет, интеллектуалов было так мало, что все они знали друг друга лично или, хотя бы, понаслышке. К тому же информации было накоплено не так уж и много, поэтому каждый из них знал свой предмет практически полностью.
Образование было очень специальным, поток информации, не относящейся к основной работе, минимальным, и человек всего себя посвящал единственному делу. Отход от семейной профессии встречался не часто. Яркий пример здесь – семейство Бахов. Дед Иоганна Себастьяна, Фейт Бах, был пекарем, однако любил играть на цитре. Двоюродный дед, Иоганнес, был органистом, городским музыкантом в Эрфурте, как и его потомки в течение столетия. К Бахам-музыкантом в Эрфурте настолько привыкли, что слово «бах» ещё долго было синонимом городского музыканта, даже когда в городе не осталось никого из семьи Бахов. Внук Иоганнеса, Иоганн Бернгард Бах, был городским органистом Эйзенаха, брат Иоганнеса, Генрих, органистом в Арнштадте и т.д. Отец, Иоганн Амброзиус, был городским музыкантом, а дядя, Иоганн Кристоф органистом. Вся семья Иоганна Себастьяна Баха была музыкальной, под влиянием мужа училась музыке его жена, Анна Магдалена, и даже крёстным отцом их сына, Карла Филиппа Эммануэля, был композитор и органист Георг Филипп Телеман. Все сыновья Баха, дожившие до зрелого возраста, стали известными исполнителями и композиторами, их произведения по сей день часто исполняются.
В современном обществе ребёнок чаще всего берёт иную профессию, чем у родителей. Обучение в школе не специализировано, да и первые два курса вуза за редкими исключениями общие для всех. Специальное образование по техническим специальностям очень короткое, в училище (или, по-иноземному, колледже) недоросль ускоренно проходит остаток школьной программы и наспех учится азам ремесла. Техническое вузовское образование сильнее, но оно поверхностно: выпускник не обладает практическим инженерным опытом. У выпускника университета опыт самостоятельных исследований также минимален. На всё это накладывается реальность наших дней, когда на работу без опыта берут неохотно, а без работы опыта не найти. Под грузом необходимости хоть как-то приспособиться к требованиям рынка, выпускник идёт работать «хоть куда», как правило, не по своей специальности.
В итоге оказывается, что современные люди напоминают героя анекдота, который на вопрос, умеет ли он играть на пианино, отвечал: «Не знаю, не пробовал». Они берутся за любую работу, не принимая во внимание, насколько умеют её выполнять. Ключевое слово в резюме стало не «умею», а «знаком». Конечно, есть профессии, в которых невозможна деятельность без определённого уровня квалификации, такие как медицина или перевод, но и в них много врачей-троечников и переводчиков-недоучек. Более того, без дерзости браться за незнакомое дело в мире конкуренции невозможно прожить, на фоне всеобщего авантюризма излишне критичное отношение к своим способностям только мешает. Профессионал, считающий, что он недостаточно опытен, и потому не берущийся за рискованное дело, заведомо проиграет авантюристу в конкурентной борьбе. А результат – кому он нужен?
История знает примеры дилетантов, которые брались за всё и во всём получали выдающиеся результаты: Леонардо да Винчи, Михаил Ломоносов, Никола Тесла, Глеб Кржижановский. Отсутствие узкоспециального образования нисколько не мешало им. Наоборот, оно делало возможным поиск нестандартных, ранее не встречавшихся решений. Однако, это, скорее, исключение, чем правило. Большинство же получает посредственные результаты при посредственных знаниях.
У широкого образования много плюсов: хороший кругозор, умение быстро ориентироваться в обстановке, способность осваивать новое. В конце концов, с широкой областью знаний интереснее жить. Но есть и другая сторона широкого охвата – поверхностность. Как следствие, современное общество стало обществом дилетантов, поверхностно образованных, слабо знающих своё дело и рассеивающих внимание между развлечениями и преодолением бытовых трудностей в ущерб основному делу. Рыночное общество, ориентированное на авантюристов (качество, которое чаще называют эвфемизмом «предприимчивость»), обречено на плохое исполнение любой работы, потому что в отборе исполнителей адекватно оценивающим себя специалистам предпочитают циничных дилетантов. В экономике даже существует феномен «проклятия победителя» – критическая ситуация, в которую попадает победитель конкурса, предложивший заведомо нереальные условия. И ведь чаще всего из этой ситуации исполнитель-болтун умело выкручивается, за счёт заказчика, конечно.
Но самое серьёзное следствие повального дилетантизма не в том, что каждый посредственно делает своё дело, а в разрыве бытия на работу и жизнь. Если человек берётся не за своё дело, а работает за деньги, большую часть своего времени он не живёт. Работа перестала быть делом жизни, стала работой в себе. С одной стороны, это даёт некоторую свободу. Работу легко поменять, на ней легче смошенничать, ведь это не жизнь, это всего лишь работа. Однако это кажущаяся свобода. Какая же свобода в каждодневном занятии делом, которое не любишь?
И всё же, на работе мы проводим восемь часов в сутки… нет, не так… жизнь едина, и в ней хочется заниматься любимой работой. Возможно ли это в наши дни, когда большая часть жизни подчинена абстрактному и безликому, но тем не менее вполне ощутимому принуждению «рынка»?
Блогу год
Спасибо, что читаете меня.
-
-
Тунгусский поход
Мы сходили к Тунгусскому метеориту и сплавились до Байкита по Подкаменной Тунгуске.