Архивы по тегу 'хронопы'
Хронопская метеорология
Погода как маятник: 20 минут ветер, 5 минут дождь – с обеда и до вечера. Приспособиться не сложно, пусть себе вода льётся с неба, для коллекционера облаков разнообразие в радость.
А пока пережидал на автобусной остановке дождь – изучал капли воды на стекле в горошек. Льёт как из лейки – лейка – Лейка – Leica. Никакой фотограф равнодушным не останется.
Такие "маятниковые" дожди заканчиваются красивой радугой. Главное – не зевать. Угрюмые фамы считают цветную дугу в небе банальностью, а хронопы смотрят открыв рот, особенно когда радуга вокруг Нотр-Дам де Пари. Здесь такого не публикую – снимал на большую плёночную камеру. Пока будет только радуга над Сеной.
И вечерний свет не подкачал. Почаще бы такие "кратковременные дожди".
Хронопские велорадости
Хронопская душа не может не порадоваться такой картине. Станция проката велосипедов Velib на 64 места. Для перемещения по Парижу удобнее транспорта не придумать.
Покупается карточка, на месяц (29 евро), на неделю (5 евро) или на день (1 евро).
Потом достаточно просто ввести реквизиты карточки…
… и взять велосипед. Первые полчаса бесплатно, вторые – 1 евро, каждые следующие – 4 евро, но не больше суток. При цене поездки в метро в 8.5 евро велосипед спасает от финансового краха.
Велодорожек в Париже много. Некоторые роскошные, отделённые от автомобильной дороги и двухсторонние. Но не все. Есть выделенные полосы для автобусов, а когда их нет – можно ехать по обычной дороге. Надо сказать, что на большинстве односторонних дорог, а их здесь много, для велосипедистов делается исключение. Да и вообще, их в Париже любят и пускают почти везде. И даже если не пускают, можно попроситься, и пустят. По случаю первомайской демонстрации половина города была перекрыта, но всем велосипедистам полицейские приподнимали полосатые ленточки.
Но выполнения правил дорожного движения требуют. При нас одного из них долго штрафовал полицейский на мотоцикле, с ритуалом заполнения квитанции и наставительной беседой.
Полиция иногда тоже ездит на велосипедах. Быстрее, удобнее и приятнее.
А приятного в неторопливой езде на открытом воздухе много. В машине ведь не слышно аромата цветов.
Хронопские радости
Рейс из Москвы в Минск был настоящим хронопским полётом на хронопском Ту-154.
Пока пилот пробирался между слоями облаков, повезло снять такую редкую
картинку.
В Минске уютный и домашний аэропорт. Не мог не заметить техника на весело разукрашенном складном велосипеде.
А в самом здании аэропорта стоит настоящий рояль…
…который не оставляет равнодушными ожидающих своего рейса пассажиров.
Не каждый аэропорт может похвастаться роялем в зале ожидания, не каждый техник так любит свой велосипед, и не каждый день встречаются такие облака.
Письма Лукаса
Наконец добрался до кортасаровских писем своему издателю в "Иностранной литературе" за август 2009 (спасибо Habiru, и ещё раз его с днём рождения 
). Прочитав половину и осознал, что как и тот, аутентичный, Лукас в полусне или недосне отвечаю своему корреспонденту Кортасару. Пришлось встать и записать.
Порадовался совпадению хронопских вкусов в оформлении книг. Хронопскому глазу нужна воля.
…ни в коем случае нельзя скупиться на пробелы, пусть книге будет хорошая вентиляция. чтобы моим рассказикам легко дышалось, и пусть болтают ножками в своё удовольствие, а не теснятся в духоте, словно в вагоне Англо в часы пик.
Огорчился потере пяти рассказов из "Хронопов и фамов".
Знаете, Ваша идея снять несколько текстов, по-моему, вполне справедлива. Я перечитал один за другим все рассказики, попавшие в чёрный список, и полностью солидарен с Вами насчёт Наставления, как правильно причёсываться, Наставления, как делать чучело совы (правда, этот текст мне нравится, и даже очень, но, согласен, он не в той тональности, которая задана для всей книги), и насчёт Пленника, Дорожного дела и Never stop the press – тоже. Как видите, у нас нет разногласий в отношении пяти текстов, и Вы можете ставить на них большой крест синим карандашом.
Возможно, издатель и прав, но собака он порядочная, потому что если "Дорожное дело" ему простить можно, то предложение убрать три "Наставления" было преступлением. Хорошо, что у писателя хватило духу отстоять "Работу в офисе", без этого "Хронопы" развалились бы напрочь.
Порадовался надежде когда-нибудь прочитать по-руссски все письма Кортасара, огорчился утрате многих из написанных им и запасся терпением. Представляю себе, сколько времени займёт перевод трёх томов и их издание.
Радует, что мы с переводчицей Эллой Брагинской шли по одним и тем же следам. Чуть меньше года назад я также бродил по парижскому кладбищу Монпарнас, начав путь от того же столба с указателями знаменитостей, на котором так же блистательно отсутствовала табличка с именем Кортасара. И как же я огорчился, когда плиту с именами Julio Cortazar и Carol Dunlop всё-таки нашёл.
Фрау Мюллер и румынский язык
Фото отсюда
Присуждение Нобелевской премии по литературе фрау Герте Мюллер радостью отозвалось в русском сердце. В новостных агентствах сумятица, в газетах переполох: это же важное событие, о нём надо написать. О нём нельзя не написать! Представляю выкрики главреда какого-нибудь Ведомерсанта: «На каком языке она пишет?.. И на каком языке говорят румыны? На румынском?.. Кто знает румынский?.. Балбесы!.. Где ему вообще учат?.. Кто-нибудь видел хотя бы румынский разговорник?.. Кто-нибудь вообще знает что-нибудь румынское кроме вампира Дракулы из американского фильма ужасов?.. Ах, по-немецки? Тогда почему она румынская писательница». А в это время простаивает передовица об окончании кризиса, две статьи о революционном прорыве в энергосбережении, благодаря запрету ламп накаливания и еженедельная сатирическая заметка о болезни Фиделя Кастро. Ничего не поделаешь, Нобелевская премия – это событие, нельзя пропустить.
Рецепт Нобелевки по литературе прост: выбор темы «о тоталитаризме» и много везения. Работает уже несколько десятилетий. И не так важно, как и что писать, везение важнее. Не верите? Зря. Изучите пример РФ. Фрау Герта Мюллер, судя по газетам, уже стала в России признанным писателем, а ведь ни одной из её книг не издано в русском переводе.
Издержки общественных служб
Судите сами, что получается, когда полагаешься на хронопов. Не успели одного из них назначить Генеральным Директором Радиовещания, как этот хроноп созвал переводчиков с улицы Сан-Мартин и велел им перевести все тексты, объявления и песни на румынский язык, не столь уж и популярный в аргентинских кругах.
В восемь утра фамы начали включать свои приемники, горя желанием послушать последние известия, а также рекламу «Гениоля» и «Масла для жарки, которое самой высшей марки».
И стали все это слушать, но на румынском языке, так что поняли только марку продукта. Крайне удивленные, фамы начали трясти свои приемники, но передачи продолжали идти на румынском, даже танго «Этой ночью я напьюсь», а телефон Генеральной Дирекции Радиовещания обслуживала сеньорита, которая на гневные жалобы отвечала по-румынски, что еще больше усилило неописуемый переполох.
Как только Наиверховное Правительство узнало об этом, оно приказало расстрелять хронопа, который так бессовестно надругался над родными традициями. К несчастью, взвод был сформирован из хронопов-новобранцев: вместо того чтобы стрелять по Генеральному экс-Директору, они пальнули по толпе, собравшейся на Площади Мая, да так прицельно, что сразили шестерых морских офицеров и одного фармацевта. Привели взвод фамов: хроноп был надлежащим образом расстрелян, а на его место назначили известного автора фольклорных песен и очерка о сером веществе. Этот фам вернул родной язык радиотелефонии, но вышло так, что фамы успели потерять к этому делу всяческое доверие и почти не включали своих радиоприемников. Многие фамы, по природе свое пессимисты, накупили словарей и пособий по изучению румынского языка, а также жизнеописания короля Кароля и госпожи Лупеску. Румынский язык вопреки бешенству Наиверховного Правительства вошел в моду, и к могиле хронопа тайно стекались делегации, окроплявшие ее слезами и визитными карточками, на которых упоминались известнейшие фамилии Бухареста, города филателистов и покушений.
Хулио Кортасар. Жизнь хронопов и фамов
Идиотизм восторженности
Хулио Кортасар
Как и всякий хроноп, добрую половину жизни я безмерно и беспричинно восторгаюсь всем окружающим. Настолько, что иногда, очнувшись, ощущаю чувство стыда за свою восторженность, как будто разлил томатный сок на приёме в честь юбилея Общества хороших манер. В самом деле, с чего бы? Причин ведь нет, всё как обычно.
Какое-то время я считал восторженность чем-то вроде болезни, причём болезни редкой. Ведь хотя хроноп хронопа и видит издалека, доля их невелика, и каждый считает свою хронопскую беду особенной. А зря. Вот хроноп из хронопов, Хулио Кортасар, описал свой случай. Похоже, не правда ли?
Хулио Кортасар
Надо быть в самом деле идиотом, чтобы…
(Из сборника Вокруг дня на восьмидесяти мирах)Давно я приметил и успел уже плюнуть на это, но написать — такой мысли мне еще никогда не приходило, потому что идиотизм мне кажется темой весьма неприятной, особенно в том случае, когда кого-то выставляют идиотом. Быть может, слово «идиот» звучит слишком категорично, но я не стесняюсь взять и брякнуть им о стол — хотя мои друзья считают это слово несколько преувеличенным, — вместо того чтобы ласкать слух другими, такими как, например, дурак, глупец или тормоз, и пускай потом те же самые друзья говорят, что ты и сам недалеко от этого ушел. На самом деле ничего здесь нет особенного, но быть идиотом — это значит целиком и полностью отдалиться от них, и хотя в этом есть свои плюсы, но, понятное дело, временами так и берет тоска и хочется переступить черту, что отделяет тебя от друзей и родственников, давно пришедших к взаимопониманию и согласию, и потереться немного возле них, чтобы почувствовать: ничем-то ты от них не отличаешься и все идет benissimo [1]. Самое печальное, что, если ты идиот, то все идет malissimo [2], ну вот взять хотя бы, к примеру, театр: я иду в театр с женой и с кем-то из друзей на чешскую пантомиму или таиландский балет, и что вы думаете: едва начинается представление, как я нахожу все просто чудесным. Я веселюсь от души или же слова не могу вымолвить от потрясения: диалоги, жесты или танцы для меня словно сверхъестественные видения, и я отбиваю себе ладони, а порою реву в три ручья или же от смеха чуть не писаюсь в штаны, и, что бы ни происходило, я радуюсь жизни, радуюсь, что мне посчастливилось этим вечером попасть в театр, или в кино, или на выставку картин, да куда угодно, где столь необыкновенные люди творят такое, чего раньше и представить-то себе было нельзя, они создают пространство, где происходят встречи, где случаются откровения, и все это рождается из моментов, в которых происходит лишь то, что происходит каждый день.
1 Прекрасно (ит.). 2 Скверно (ит.).
И я ошеломлен и чувствую в себе такую радость, что, едва наступает перерыв, вскакиваю в восхищении с места и аплодирую актерам и говорю жене, что чешские мимы просто чудо, а та сцена, где рыбак забрасывает удочку и вытаскивает блестящую рыбку, абсолютно неподражаема. Моей жене представление тоже доставило удовольствие, и она тоже хлопает в ладони, но тут я вдруг понимаю (и миг этот для меня словно сквозная рана в груди, влажная и хрипящая), что ее радость и ее аплодисменты совсем не такие, как мои, а ко всему прочему рядом с нами почти всегда кто-то из друзей, он тоже развеселился и тоже стал хлопать в ладони, но опять-таки не как я, и мне приходится выслушивать умные-разумные речи, что, мол, в общем-то спектакль премиленький и актеры неплохие, но вот, понятное дело, нет свежести в решении и идея не нова, не говоря уже о том, что костюмы невыразительны да и постановка посредственна и так далее и тому подобное. Когда моя жена или друг говорят такое — а говорят они это ласково и совершенно беззлобно, — я понимаю: я идиот, но беда в том, что ты ежеминутно забываешь: удивляться всякой ерунде, на что и внимания-то не стоит обращать, — твой конек, так что внезапное низвержение в идиотизм — это как история с пробкой, которая в подвале годами соприкасалась с вином, будучи вогнанной в горлышко бутылки, а потом вдруг — хлоп, и все, и теперь это не больше чем просто пробка. Мне взять бы да и вступиться за чешских мимов или таиландских танцовщиц, ведь они мне показались восхитительными, и я, глядя на них, был так бесконечно счастлив, что умные-разумные слова моих друзей или жены, словно чьи-то острые ногти, больно впились в меня, хотя я и прекрасно понимаю: они правы и спектакль, должно быть, не так хорош, как мне то казалось (но на самом деле мне нисколечки не казалось, что он хорош, просто-напросто я был в восторге от увиденного, совсем как идиот, каковым я и являюсь, и этой малости мне хватает, чтобы приходить сюда, и я с удовольствием прихожу сюда всякий раз, как случается такая возможность, а случается она нечасто). Но я никогда не спорю с моей женой или друзьями, потому что знаю: они правы, и они верно сделали, что прохладно отнеслись к зрелищу, ведь наслаждения для ума и чувства должны рождаться от трезвого рассудка и прежде всего от понимания того, что все познается в сравнении, то есть следует опираться, как говорил Эпиктет, на известное ранее, чтобы судить о текущем, ведь именно это, и ничто иное, и есть культура и софросиния. И ни в коем случае я не собираюсь спорить с ними и в лучшем случае ограничиваюсь тем, что отхожу на несколько метров, чтобы не выслушивать их последние суждения и эпитеты, и пытаюсь удержать в себе образ блестящей рыбки, плавающей посреди сцены, хотя сейчас мое воспоминание уже необратимо изменено разумнейшими критическими замечаниями, которые я только что услышал, и мне не остается ничего иного, как восхищаться посредственностью недавно виденного мной зрелища, приведшего меня в восторг, потому что меня радует всякая пустяковина, лишь бы она была наделена какой-никакой формой и цветом. И на меня снова наваливается сознание того, что я — идиот, что любой ерунды достаточно, чтобы потешить меня в этой жизни в полосочку, и вот воспоминание о том, что я полюбил и чем наслаждался в этот вечер, мутнеет и путается, творение других идиотов, которые удили рыбу или неважно танцевали — да еще при невыразительных костюмах и посредственной хореографии, — для меня почти что утешение, правда весьма сомнительное: ведь вон сколько нас, таких идиотов, собралось этим вечером в этом зале поудить рыбу, потанцевать и похлопать в ладоши. Самое скверное, что через пару дней я открываю газету и читаю критическую заметку про этот спектакль и почти всегда и почти дословно критика совпадает с тем, что так умно-разумно вещали мои друзья или жена. Сегодня я уверен: не быть идиотом — одна из наиважнейших вещей в жизни человека, правда, всякий раз на меня потихоньку нападает забывчивость, и вот беда, наступает момент, когда я это забываю окончательно, вот, к примеру, сейчас я увидел утку, которая плавает в одном из озер Булонского леса, ее красота так меня поразила, что я не удержался и присел на корточки возле воды и Бог знает сколько времени любуюсь ее красотой, надменной радостью ее глаз, этой изящной двойной волной, что взрезается ее грудью и что, разбегаясь в стороны, гаснет вдали. Но утка не единственный источник моего восхищения; так случилось, что сейчас мне понравилась утка, но на ее месте может оказаться все что угодно: сухой листик, качающийся на краю скамейки, оранжевый подъемный кран, огромный и изящный, на фоне синего вечернего неба, запах вагона, когда ты входишь в него, и в руках у тебя билет, и ехать тебе далеко, и все пройдет просто великолепно: станции за окном, бутерброд с ветчиной, кнопки выключателя (одна белая, другая фиолетовая), регулируемая вентиляция — все это мне кажется таким прекрасным и в то же время таким невозможным, что иметь это здесь, рядышком, — да это почти то же самое, как если бы на меня вдруг хлынул освежающий дождь наслаждений, которому не суждено никогда прекратиться. Но мне все говорят: твой восторг — доказательство твоей незрелости (они хотят сказать, что я идиот, но выбирают выражения), и нельзя же так восторгаться сверкающей на солнце паутинкой, поскольку, если ты так распаляешься из-за какой-то там паутинки с капельками росы, то что от тебя останется, на сегодняшний вечер, когда будут давать «Короля Лира»? И это меня слегка удивляет, потому что, если ты и вправду идиот, то, что ни делай, восторга в тебе не убавится, а вот если у тебя ума палата и ты знаешь, что к чему и что почем, вот тогда-то способности восторгаться в тебе кот наплакал и расходуется она крайне быстро, и поэтому, хотя я и ношусь вокруг озера по Булонскому лесу, чтобы получше разглядеть утку, мне это нисколько не помешает сегодня же вечером выплеснуть море восхищения, если мне вдруг понравится, как поет Фишер-Дискау. И ныне я подумываю, что идиотизм — должно быть, умение все время восторгаться любой мелочью, которая тебе нравится, и при этом рисуночек на стене не станет казаться тебе ущербным при воспоминании о фресках Джотто в Падуе. И от идиотизма нельзя избавиться, он присутствует в тебе всегда: вот мне нравится этот желтый камушек, а сейчас мне нравится «Прошлым летом в Мариенбаде», а сейчас нравишься ты, солнечный зайчик, а сейчас — этот фыркающий у перрона Лионского вокзала локомотив, а сейчас — грязный оборванный листок. А сейчас мне нравится, мне столько всего нравится, и я — опять я и снова я — становлюсь идиотом, совершенным в своем идиотизме, который не помнит, что он идиот и упивается весельем, пока первая умная-разумная фразочка не вернет его к осознанию собственного идиотизма и не заставит поспешно искать неловкими пальцами сигарету, глядя в пол, все понимая, а порою и одобряя, ведь идиоту помимо всего как-то надо включаться в жизнь, понятное дело, до тех пор пока он снова не увидит утку или листок, и так всегда.
О концерте Луи Армстронга или Как писать репортажи
Обещал в комментариях выложить заметку Кортасара о концерте Армстронга. Выполняю обещание
Хулио Кортасар
Луи Армстронг – огромнейший хроноп
О концерте Луи Армстронга в Париже 9 ноября 1952 годаПрошло почти пятнадцать лет с той поры, когда этот текст был опубликован впервые, но, думаю, это не будет столь ощутимо: о джазе я всегда говорил и говорю с одинаковым волнением в голосе.
Луи Армстронг – самый первый хроноп в истории хронопов. Я написал эти страницы в 1952 году, опубликовав их затем в журнале «Литературный Буэнос-Айрес» благодаря моим друзьям – Даниэлю Девото и Альберто Саласу. Спустя время из книги в жизнь войти целые толпы хронопов и теперь они вполне приметны в кафе, на международных встречах поэтов, в гуще социалистических революций и в прочих сомнительных местах. Думается, стоит вновь напечатать этот текст, который в отличие от других – достоверная история из жизни хронопов, к тощ же он и сейчас меня очень трогает, впрочем, известно, что Нарцисс и все такое…
Похоже, что Господь Бог вдунул свое дыхание в первого человека, чтобы дать ему жизнь и дух, через ту своевольную птичку, о которой мы вполне наслышаны. Окажись на ее месте Луи Армстронг, человек получился бы несравненно лучше. Хронологический порядок, история и прочие надуманные сцепки – сплошное зло. Начнись наш мир с Пикассо вместо того, чтобы им завершиться, в нем бы все было обустроено для хронопов, они бы на всех углах отплясывали «веселку» и, взявшись за руки, танцевали бы «каталу». А Луи, забравшись на городской фонарь, дул бы в свою трубу несколько часов кряду, и с небосвода слетали бы огромные куски звезд из засахаренных фруктов на радость детям и собакам.
Вот что лезет на ум, когда ты уже втиснулся в партер театра «Елисейские поля» и с минуты на минуту должен появиться Луи, который лишь сегодня, словно ангел, слетел в Париж, я хочу сказать – прибыл самолетом «Эр Франс». И легко вообразить, что там делалось в самолете, где полным-полно фамов при портфелях, набитых документами и счетами, а в центре всего – великолепный Луи, который, заливаясь смехом, тычет пальцем в иллюминатор, а фамы, те, конечно, опасаются смотреть на землю с такой высоты, потому что их тошнит, бедных. Но Армстронгу хоть бы что, он преспокойно уплетает хот-дог, который ему принесла стюардесса, и попробуй не принеси, он бы не оставил ее в покое, пока она сама не приготовит этот несчастный хот-дог. И вот Луи над Парижем, а внизу целая толпа журналистов, и у меня – отдельное им спасибо! – свежий номер «Франс-Суар» с его фотографией: Луи в окружении белолицых людей, отчего он явно выигрывает, потому что, скажу честно, среди всей этой журналистской братии лишь у него по-настоящему человеческое лицо.
А теперь, поглядим, что делается в театре… Так вот, на сцене этого самого театра, где однажды грандиозному хронопу Нижинскому открылось, что и в воздухе есть незримые качели и незримые лестницы, уносящие к радости, прямо сейчас должен появиться Луи Армстронг – и начнется светопреставление. Луи, само собой, знать не знает, что там, где он упер в пол свои огромные желтые ботинки, однажды опустился на пуанты Нижинский, но именно в этом и заключается одно из главных достоинств хронопов – им, собственно, нет дела до того, когда и где что-то случилось или что вон тот сеньор в ложе – принц Уэльский, ни больше, ни меньше. А Нижинского вряд ли бы как-то взволновало, узнай он, что Армстронг будет солировать на трубе в его любимом театре. Зато фамам и надейкам все это невероятно важно: они собирают газетные вырезки, складывают их в хронологическом порядке, выверяют даты, и хранят эти сокровища в сафьяновых переплетах. Ну а театр, он буквально заполонен хронопами, они забили весь партер, чуть не облепили все люстры, и мало того: додумались влезть на сцену и разлечься на полу, словом, заняли все мыслимые и немыслимые пространства, не обращая никакого внимания на разъяренных капельдинерш, а ведь еще вчера слушать концерт для флейты и арфы к ним пришла такая культурная публика, одно удовольствие; и добро бы хронопы щедры на чаевые, ничего подобного, так и норовят куда-нибудь пролезть, и плевать хотят на капельдинерш. А они по преимуществу надейки, и оттого совершенно потерялись от такой наглости: то зажгут, надо не надо, свои фонарики, то погасят со вздохом, у надеек это знак великой печали. Вдобавок хронопы эти принимаются свистеть и орать во все горло, вызывая на сцену Луи Армстронга, а тот, помирая со смеху, все медлит забавы ради. Театр уже раскачивается, точно огромный гриб на тонкой ножке, взбудораженные хронопы вопят, требуют выхода Луи, в воздухе откуда ни возьмись полным полно бумажных самолетиков, тыкаются то в глаза, то в затылки фамов и надеек, а те негодуют, ерзают, морщатся. Но попади такой самолетик в хронопа, тот подскакивает с места как ужаленный и в ярости пускает его назад, – одним словом, в театре «Елисейские поля» творится черт-те что.
Наконец на сцену выходит какой-то господин и приближается к микрофону, явно намереваясь произнести вступительное слово, но поскольку публика ждет не дождется Луи, а этот тип ей вовсе ни к чему, хронопы приходят в неистовство, орут истошно, заглушая его голос, и лишь видно, как тот открывает и закрывает рот, уморительно напоминая рыбу в аквариуме.
А Луи – величайший хроноп – ему, наверно, жаль пропавшей речи, и он вдруг появляется на сцене из маленькой боковой дверцы. Первое, что видишь, – большой белый платок, его платок, парящий в воздухе, и следом – яркое золотое сияние, и это – труба Луи Армстронга, а уже за ней, от темноты крохотного дверного провала отделяется темнота, наполненная светом Луи, который крупно шагает по сцене. И все: конец всему, будто вдруг сорвались с петель книжные полки, в общем, словами не передать.
Позади Луи его ребята, вот они – Трамми Янг, который играет на тромбоне, словно держит в объятиях голую женщину и она золотисто-медового цвета, а рядом Арвел Шоу, который играет на контрабасе, будто держит в объятиях голую женщину и она цвета густеющего сумрака, и Кози Коул, который нависает над ударной установкой, словно маркиз де Сад над исхлестанными задницами восьми голых баб, и еще двое музыкантов, чьи имена не стоят упоминания, они здесь, наверно, по оплошности импресарио, а может, Луи наткнулся на этих ребят под Пон-Неф и увидел их голодные лица, да вдобавок одного зовут Наполеоном, а это железный аргумент для Армстронга, такого потрясающего хронопа. Но вот он час Апокалипсиса – Луи уже поднял свой сверкающий золотом меч, и первая фраза «When its sleepy time down South» опускается на людей лаской леопарда, спрятавшего когти. Музыка вылетает из трубы Армстронга, как ленты из уст святых на готических картинках, и в воздухе рисуются горящие золотом письмена, а следом за первым посланием вспыхивает «Muscat Ramble», и мы, в партере, судорожно цепляемся за все, во что можно вцепиться под руками у себя и у соседей, отчего зал становится странно похожим на огромное сообщество обезумевших осьминогов, а в центре этого действа – Луи, он стоит, закатив глаза, белеющие за трубой, и девственно белый платок трепещет в затянувшемся прощании с чем-то, чего не понять, будто он, Луи, готов без конца говорить «прощай» музыке, которую творит сейчас, в этом зале, и которая тут же исчезнет навсегда; будто ему ведомо, какой страшной ценой надо платить за эту немыслимую свободу, его свободу. В каждом хорусе, когда Луис закручивает немыслимым завитком свою последнюю фразу и чьи-то незримые ножницы молниеносным взмахом разрезают золотую ленту, хронопы на сцене начинают очумело скакать, ничего не видя перед собой, а хронопы в партере исходят восторгом, ну а фамы, пришедшие на концерт просто по ошибке или потому, что положено сходить, или потому, что билеты слишком дорогие, переглядываются с заученно любезным вьфажением лица, ни черта естественно, не понимая, к тому же голова раскалывается на части, и вообще, им бы сидеть сейчас дома и слушать хорошую музыку, про которую так славно рассказывают по радио, – да просто убраться куда-нибудь подальше от этого театра, что ли.
И замечательно, что пока длится настоящий шквал аплодисментов, обрушивающихся на Луи после каждого его хоруса, он сам спешит выказать, что доволен собой донельзя: смеется во весь огромный белозубый рот, машет платком, похаживая по сцене, и перекидывается веселыми шуточками с музыкантами – словом, он безмерно рад всему и всем. А теперь, воспользовавшись моментом, когда из тромбона, который резко вскинул Трамми Янг, вырывается на волю немыслимо сгущенный разряд звука и его осколки то дробно рассыпаются, то взлетая, скатываются вниз, Луи старательно промокает платком потное лицо, и не только лицо, но и шею, и даже, думаю, изнанку глаз, судя по тому, как он безжалостно их трет. И тут постепенно обнаруживаешь маленькие хитрости, которые помогают Луи чувствовать себя на сцене, как дома, и получать от всего полнейшее удовольствие; главное – это небольшое возвышение, откуда Кози Коул, подобный Зевсу, исторгает громы и молнии в каких-то сверхъестественных дозах, так вот, на этом возвышении лежат стопкой не меньше дюжины белых платков, и Армстронг незаметно берет один за другим, потому что платок очень скоро превращается в мокрую тряпку. Пот течет так, что через короткое время Луи чувствует неодолимую жажду, и, улучив тот миг, когда Арвел Шоу вожделенно бросается в рукопашную схватку со своей темнокожей дамой, он берет с возвышения Зевса таинственный красный бокал, узкий и высокий, напоминающий кубок для игральных костей или Святой Грааль, и пьет из него какую-то жидкость, порождая множество самых различных догадок и сомнений у присутствующих в театре хронопов, хотя кое-кто из них готов спорить, что Армстронг пьет обыкновенное молоко, в то время как другие, вскипая негодованием, упорствуют, что в его бокале не может быть ничего иного, кроме бычьей крови или критского вина, что, собственно, одно и то же, хоть и зовется по-разному. Тем временем в руках у Луи, незаметно спрятавшего стакан, снова свежий белый платок. Теперь он настроен петь, и вот уже поет, а когда Луи поет, весь заданный ход вещей останавливается, и не по какой-либо доступной пониманию причине – просто не может не остановиться, когда поет Луи Армстронг, и теперь из его горла, откуда еще какие-то минуты назад взмывали ввысь золотые гирлянды томящих звуков, вырывается, нарастая, рев влюбленного оленя, мольба антилопы, обращенная к звездам, шепоток красавцев-шмелей в сиесте высоких трав. А я, затерянный под огромными сводами его пения, закрываю глаза, и вместе с голосом сегодняшнего Луи ко мне приходят все его голоса из ушедших времен, его голос со старых, невесть куда пропавших пластинок, его голос, поющий «When your lover has gone», поющий «Confessin», поющий «Thankful», поющий «Dusky Stevedore». И хотя сейчас я не более чем зыбкое, едва ощутимое движение в совершеннейшем пандемониуме театрального зала, который голос Луи подвесил в воздухе огромным хрустальным шаром, мне на мгновенье удается вернуться к самому себе, и я вспоминаю тридцатый год, когда познакомился с Армстронгом, впервые услышав его на пластинке, вспоминаю тридцать пятый год, когда сумел купить моего первого Армстронга, «Mahogany Hall Stomp», в записи фирмы Полидор. Я открываю глаза, и вот он здесь, на сцене парижского театра, я снова открываю глаза, и вот он стоит вживе после моей южноамериканской любви к нему длиною в двадцать два года, и поет, поет, смеясь во всю ширь лица смехом вечного ребенка, Луи – хроноп, Луи – потрясающий хроноп, Луи – несущий радость людям, которые того стоят.
Но вот Луи обнаружил, что в партере сидит Юг Панасье, его друт, Луи, конечно, счастлив – еще бы! – и спешит к микрофону, чтобы посвятить ему следующую пьесу, и они с Трамми Янгом начинают острый контрапункт тромбона и трубы, а это – ну, рви на себе рубаху в клочья и швыряй их один за одним или все разом в воздух. Трамми Янг бросается в атаку, точно разъяренный бизон, вот он перебивает, вот отскакивает, снова нападает, еще немного и ты этого не выдержишь, но Луи, он все равно обводит, проникает в любую лазейку, и ты уже слушаешь только его трубу, в который раз убеждаясь, что, когда играет Армстронг, каждая лягушка – в свою лужу, и всё тут! Потом наступает примирение – Трамми и Луи вместе устремляются ввысь, точно два тополя, растущие рядом, и последним взмахом ножа распарывают сверху донизу воздух, а мы сидим не шелохнувшись, в какой-то блаженной одури. Концерт закончен, Луи, наверно, уже надел свежую рубашку и думает о гамбургере, который ему приготовят в ресторане, о том, как примет душ, но зал все еще заполнен хронопами, погруженными в этот волшебный сон, толпами хронопов, которые медленно, будто против воли двигаются к выходу – и каждый еще пребывает в своем сне, а в самой сердцевине сна у каждого хронопа – крошечный Луи, который все играет на трубе и поет.
Хулио Кортасар
13089. Гэвин Претор-Пинней. Занимательное облаковедение. Учебник любителя облаков
13089 – под таким номером числится мой членский билет в Обществе любителей облаков, жду сертификата, который мне обещали отправить почтой. Удивительно, но в английском по происхождению Обществе всего шесть человек из России (три дня назад было пять), в четыре раза меньше, чем любителей облаков из крошечной Дании.
Многим доступна редкая и изысканная роскошь заниматься тем, что абсолютно не нужно в жизни, и всё же мало кто пользуется этой возможностью. Программный документ Общества любителей облаков, книгу его основателя , Гэвина Претора-Пиннея, «Занимательное облаковедение. Учебник любителя облаков», я прочитал на плоту, во время сплава по Подкаменной Тунгуске.
И не просто прочитал, а прошёл начальную практику наблюдений, классификации облаков и прогноза погоды. Простор для практики был, да и разнообразием небо радовало. Встречались в основном облака нижнего яруса: слоистые и кучевые, несколько раз были перисто-кучевые.
Дождь. Если присмотреться, можно увидеть радужный мост через реку
Пару раз доводилось наблюдать радугу во всей красе. Конечно, часто были туманы, иногда настолько густые, что не видно было конца весла, не говоря уже о берегах.
Утренний туман. Не самый густой
Наука классификации облаков и понимания атмосферных процессов, которой в книге уделено много внимания, давалась трудно. Облака разных типов я путаю и сейчас, над пониманием их разницы ещё надо поработать. Классификацию упростило бы знание высоты нижней границы облачности. Существуют разные приборы для её определения, например, такой современный лазерный датчик или старый светолокационный прибор, как здесь. Однако опытные (и бедные) метеорологи определяют высоту облачности на глаз. Например, на метеостанции в Усть-Камо никаких приборов нет, зато есть атлас облаков, судя по затёртости, выученный сотрудниками станции наизусть.
Атлас облаков на рации. Метеостанция в Усть-Камо
Но главное в наблюдении облаков – не умение их классифицировать или рассуждения о механизмах их образования и развития, а умение видеть красивое в обыденном. Облака может наблюдать каждый, причём в любое время, стоит лишь подойти к окну, но не каждый это делает. Второй пункт манифеста Общества любителей облаков гласит: «Мы думаем, что облака – сама поэзия Природы, что из всех её форм облака являются наиболее яркими выразителями идеи равенства: любоваться их фантастическим видом может каждый», и этим всё сказано. Общество любителей облаков – не собрание метеорологов-любителей, а сообщество обычных поэтов, мечтателей и художников.
Гэвин Претор-Пинней. Фото из интервью в газете Telegraph
Как пишет в предисловии автор, Общество он основал в 2004 году, впервые объявив о нём на лекции во время литературного фестиваля в Корнуолле. Неожиданно для него желающих вступить в Общество было много. После появления сайта Претор-Гинней стал получать множество писем с фотографиями облаков, рисунками и стихами, а к Обществу стали присоединяться люди со всего мира. Когда у членов Общества появилась потребность в популярной книжке по облакам, появилось «Занимательное облаковедение».
В книге много интересного, причем не только из области метеорологии, но и из живописи, поэзии, истории, да и просто занимательного и любопытного. Интересного и в обычной жизни совершенно бесполезного. Хронопам, постоянно витающим в облаках, книга понравится, а вот практичным и сухим господам незачем тратить деньги (в России книга стоит немало).
Последний пункт манифеста Общества любителей облаков: «Итак, мы обращаемся ко всем, кто нас слышит: смотрите вверх, любуйтесь эфемерной красотой и живите, витая в облаках«.
Спасибо Habiru за рекомендацию учебника во время нашего предпоходного похода в Республику. Для досуга во время пятисоткилометрового сплава по реке лучше облаковедения занятия не придумать.
-
-
Тунгусский поход
Мы сходили к Тунгусскому метеориту и сплавились до Байкита по Подкаменной Тунгуске.