Архивы по тегу 'Книги'
Мышление и интернет
Почти год назад я писал о том, что с каждым годом моя способность читать длинные и сложные тексты ухудшается.
В детстве я читал не так, как сейчас. Текст воспринимался ясно и эмоционально, без препятствий и затруднений. Внимание к чтению не требовало усилий, а многое из прочитанного я помню до сих пор… Сейчас книги читаются иначе. Концентрация внимания требует усилий, отдельные куски приходится перечитывать, прочитанное не всегда запоминается, а частенько читать просто лень.
Я объяснял это разными причинами, главная из которых – информационная перенасыщенность. Тогда я прописал себе "книжную диету" – упорядоченное, вдумчивое и медленное чтение. Возможно, диагноз был "врачебной" ошибкой, дело совсем не в книгах, а в интернете.
В октябре прошлого года в ИноСми появился перевод статьи Николаса Карра, который я привожу целиком в конце заметки. Пока только выдержки.
За последние несколько лет у меня появилось неприятное ощущение, что кто-то – или что-то – переделывает мой мозг, перестраивать его нейронные сети, перепрограммирует память. Мой мозг не умирает – насколько я могу судить об этом – но он меняется… Сильнее всего это ощущается при чтении. Когда-то мне было нетрудно погрузиться в книгу или длинную статью. Повествование или рассуждения захватывали мой ум, и я проводил долгие часы, поглощая длинные куски прозы. Подобное стало происходить все реже и реже. Теперь после двух-трех прочитанных страниц мое внимание начинает рассеиваться. Я отвлекаюсь, теряю нить повествования, начинаю искать себе другое занятие…
Мне кажется, я понимаю, в чем дело. На протяжении более десяти лет я стал проводить много времени в Интернете, ища информацию, просто бродя по его просторам… Материал, чтобы найти который мне ранее приходилось просиживать днями в книгохранилищах и библиотечных залах периодики, теперь отыскивается буквально за пару минут. Достаточно несколько раз вбить ключевые слова в Google,быстренько покликать на гиперссылки – и у меня в руках оказываются искомые факты или острые цитаты. Даже когда я не работаю, то часто брожу по информационным дебрям Сети: читаю и пишу е-мейлы, просматриваю заголовки новостей и посты в блогах, смотрю видео, слушаю подкасты или просто перепрыгивая с ссылки на ссылку.
…
Как отмечал в 1960-х годах теоретик СМИ Маршалл Маклухан (Marshall McLuhan), СМИ представляют собой нечто большее, чем просто пассивные источники информации. Они поставляют пищу для мозга, и они же формируют мыслительный процесс. Судя по всему, Интернет уменьшает мою способность концентрироваться и созерцать. Мой мозг теперь ожидает поступления информации в том виде, в каком ее распространяет Сеть – в виде стремительного потока частиц. Раньше я, как аквалангист, погружался в глубины океана слов. Теперь же я скольжу по поверхности как водный лыжник.
Я привёл только самое главное, основную мысль, и даже в этой короткой выдержке выделил самое-самое жирным шрифтом. Это сделано потому что в противном случае многие не дошли бы и до третьего абзаца. Тексты, публикуемые в Сети становятся всё короче, поток информации всё более концентрированным и дробным. Заметки больше чем в три экрана не дочитывают до конца. Появился даже "мем", устойчивое выражение: "Многа букафф, ниасилил".
Над этим надо подумать. Возможно, нужно прописать себе не книжную, а интернетную диету: читать новости из бумажных газет, резко уменьшить периодичность и время их просмотра, ограничиться профессиональными источниками в книгах.
Мне интересно, что вы об этом думаете. Это важно, потому что я уже видел множество мнений о статье в духе "люди жалуются на свою глупость, нужно просто читать и не ныть". Подозреваю, что люди, сказавшее это, статью до конца не осилили.
Интервью с Хулио Кортасаром о Париже. Перевод
Я просил перевести для меня интервью с Хулио Кортасаром. Друзья перевели его для меня, правда не с первоначального французского, а с испанских субтитров. И я очень благодарен им за помощь.
Вот приблизительный перевод.
Каждый раз, когда я гулял по Буэнос-Айресу и гуляю здесь, по Парижу, один, особенно ночью, и очень хорошо то, что в это время я не тот же, кто в течение дня ведет обыкновенную и нормальную жизнь.
Я не хочу поддаваться дешевому романтизму.
Я не хочу говорить о плохом настроении.
Но очевидно, что бродя по Парижу или Буэнос-Айресу ночью мы перестаем принадлежать обычному миру. Такая прогулка связывает меня с городом и город со мной теми отношениями, которые сюрреалисты любили называть «исключительными».
То есть в этот самый момент создаётся переход, мост, осмос, открываются знаки, происходят находки и открытия.
И это то, что я создал, в большей части то, что я написал в форме романов или рассказов.
Передвигаться по Парижу – и поэтому я считаю Париж мифическим городом, – передвигаться по Парижу значит продвигаться вперед в отношениях с собой.
Но это невозможно рассказать словами.
То есть, что в этом состоянии, в котором передвигаюсь, я словно потерян, бродяга, рассеян, тогда я начинаю рассматривать афиши, вывески баров, людей, которые встречаются, и все время устанавливаю связи, которые составляют фразы, фрагменты мыслей, чувств…
Все это создает систему ментальных созвездий и, прежде всего чувственных созвездий, определяющих язык, который я не могу объяснять словами.
В этот момент в Париже, например, появляются места, которые всегда были исключительными для меня.
Я могу назвать одно такое место, первое, что приходит на память.
Совсем недалеко отсюда, на Новом мосту, рядом со статуей Генриха IV, есть фонарь внизу, там, где спуск к речному трамваю.
В полночь, когда никого нет, этот одинокий уголок для меня становится картиной Поля Дельво .
Там есть это ощущение тайны, которое присутствует на картинах Поля Дельво, эта неотвратимость того, что может появиться, может обнаружиться и занять позицию в ситуации, которая уже не имеет ничего общего с категориями логики и обычными происшествиями.
То же можно сказать о метро в Париже.
Метро всегда было для меня местом прогулок. Мне достаточно спуститься в метро, чтобы войти в совершенно иную логическую категорию или в иные логические категории, где чувство времени меняется.
С другой стороны, в рассказе “Преследователь” есть персонаж, который открывает, что время совершенно различно: одно, когда находишься в метро, и другое, когда на поверхности.
Это впечатления, которые я испытываю, по крайней мере, раз в пятнадцать дней.
То есть внезапно открывать в неких состояниях рассеянности, в метро,
что можно жить во времени, которое не имеет ничего общего со временем на поверхности, тем, которое возникает, как только мы выходим на улицу.
И еще есть крытые галереи – Галереи Vivienne… Все эти места Парижа, которые люди пробегают в поисках магазина, и которые, несмотря на это, так тревожили Лотреамона на корабле Биржи.
Все эти крытые галереи, что делают Париж абсолютно магическим, загадочным – это и есть то, что я называю «мифическим».
Хулио Кортасар умер ровно 25 лет назад, 12 февраля 1984 года.
Хулио Кортасар. Париж, 1967. Фото Сары Фасио
Могила Хулио Кортасара на кладбище Монпарнас. Памятник Хронопу. Париж, 2009
Джон Маэда. Законы простоты. Дизайн. Технологии. Бизнес. Жизнь
Встроенные в современную западную культуру механизмы, нацеленные на количество, чужды простоте. Простота – свойство качества, но не количества, и потому ориентированный на экстенсивность. Запад обходит её вниманием: новый товар, превосходящий аналоги конкурентов, подразумевает наличие дополнительных функций, авторам книг платят за написанные авторские листы, а труд бизнес-консультанта оценивают по объёму предлагаемых изменений. Нельзя сказать, что простота не присуща западной культуре в принципе, в далёком прошлом её ценили. Канонические средневековые иконы изящны в своём минимализме, как и витражи, мозаика или григорианские хоралы. Но с приходом Нового времени, с его пониманием мира как сложной машины, чувства достаточности простоты западной цивилизацией было утеряно. Поэтому не удивительно, что книга о простоте написана японцем.
Законов простоты у Маэды всего десять:
- СОКРАЩЕНИЕ. Самый легкий способ достичь простоты — разумно сократить то, что уже есть.
- ОРГАНИЗАЦИЯ. При правильной организации громоздкое может стать компактным.
- ВРЕМЯ. Просто берегите время.
- УЧИСЬ. Знания упрощают жизнь.
- РАЗЛИЧИЯ. Простота и сложность неразлучны.
- КОНТЕКСТ. Находящееся в отдалении не значит второстепенное.
- ЭМОЦИИ. Чем больше эмоций, тем лучше.
- ДОВЕРИЕ. Веруем в простоту.
- НЕУДАЧА. Не все поддается упрощению.
- ГЛАВНЫЙ. Простота заключается в том, чтобы убрать очевидное и добавить необходимое.
Почему бы и нет. Если нескольких заповедей достаточно для описания всей системы человеческой морали, то десяти законов для такой узкой темы вполне хватит. Вся книга построена на описании этих законов.
На первых страницах кажется, что Маэда пишет только для дизайнеров и разработчиков новых товаров для потребительского рынка. В примерах постоянно приводятся известные бренды, культовые технические устройства (почему-то чаще всего упоминается iPod), дизайнерские находки, но со временем начинаешь понимать, что хитрый японец говорит о жизни.
В самом деле, в жизни нет однозначных решений, и постоянно приходится сталкиваться с противоречиями. Центральное противоречие книги – столкновение привлекательных сторон простоты с опасностью потерять в ней важное, и решение этого противоречия лежит в разумном балансе между простым и сложным. Помню наши программистские споры о том, что лучше в разработке программного продукта, каждый раз писать заново или написать библиотеку функций и обращаться к ней по мере необходимости. С одной стороны библиотека экономит силы и время на сокращении исходных текстов. С другой библиотека, в которой есть функции на все случаи жизни, становится слишком сложной, и для её применения приходится тратить те же силы и время. Тогда для чего писать её? Решение на первый взгляд очевидное: составлять библиотеку, ограничившись в ней самыми используемыми функциями, но как найти точку, в которой разумно остановиться?
Диалектика простого и сложного преследует нас на каждом шагу и оптимальный баланс между ними не так уж очевиден. Законы Маэды так же противоречивы, как жизнь. Конечно, нужно упрощать и сокращать, но это не всегда возможно. И, если подумать, это не всегда нужно, ведь сложное можно скрыть или погрузить в контекст, в котором оно покажется простым. Со сложным можно смириться, просто узнав его. Путей борьбы (или примирения) со сложным множество, как и вариантов выбора в самой жизни, и мера здесь – здравый смысл, а здравый смысл часто отказывает, чаще, чем хотелось бы. Примеры этого я уже описывал. Конечно, книга не даст готового рецепта на все случаи жизни и не наделит читателя здравым смыслом, но она поможет сориентироваться в тонкостях обращения со сложностью и её укрощении.
P.S. Митя и Настя, спасибо за книгу. Я пподдержал ваш почин с нарисованным пожеланием на первой странице, изрисовал все остальные, от корки до корки.
Энциклопедия фотографии XIX века
Вдогонку к этому – энциклопедия фотографии XIX века
Энциклопедия фотографии XX века
Энциклопедия фотографии XX века. Галопом по европам, конечно, но почти 2000 страниц.
Книжные покупки
Сотрудник отличного книжного магазина Фаланстер Борис Куприянов пишет об отношении к книгам, точнее, к покупке книг. Не замечали такого за собой? Я замечаю часто.
В оглашении своих книжных покупок есть какой-то эксгибиционизм. Сейчас даже не чтение, а сама покупка книг стала таинством, окутанным полумистическим флером. Цены на книги столь велики, подчас недоступны,читатель (точнее, книгопокупатель) прячет покупки в самые непрозрачные места своего снаряжения. Чем ценнее для покупателя книга, чем она уникальнее, тем глубже она погружается в портфель или сумку. Есть специальные методы маскировки книг, например: застиранный плотный непрозрачный полиэтиленовый пакет, который используется только для переноски книг из магазина в постоянное место хранения. На маскпакетах может быть написано «Ярмарка «Мед России 2005», или «Фирма Эон – ваш проводник в мире сантехники», никогда в подобном случае не используются сумки с нейтральнымиизображениями. Чтение и покупка книг обретают интимный, сокровенный смысл. По долгу службы я часто вижу, как ревниво люди относятся к отобранным книгам, как нервничают, когда другой покупатель берет их в руки или даже просто рассматривает. Надеюсь, это не вопрос собственности. Часто люди просят «несмотренный экземпляр», экземпляр, который никто другой не держал в руках, не раскрывал, не нарушал девственного соединения страниц. Все реже книга воспринимается как текст, как «источник знаний». Читатель почти стесняется демонстрировать свое пристрастие к непопсовым книгам. Если чтение есть развлечение, то все, что серьезнее иронического детектива – развлекуха сомнительная, почти извращение.
Я, к сожалению, не исключение, поэтому я не буду описывать «книжные покупки», но постараюсь описать те книги, которые произвели на меня впечатление (как позитивное, так и негативное). Опять же, надо учитывать мещанское пристрастие к собственности. Признайтесь,отнюдь не все приобретенные книги вы читаете, и напротив – часто читаете совсем не то, на что хочется тратить время и, извините, деньги. Покупая Еврипида, я думаю о глубокой старости (не факт, что я проведу ее не пропалывая огурцы в километрах так 200 от библиотеки) или об образованных детях… Грешен.
Горят ли рукописи?
Иоганн Себастьян Бах. Портрет работы Э.Г. Хаусмана, 1746 год
Читаю книгу «Иоганн Себастьян Бах» Альберта Швейцера (издание 1965 года есть здесь – pdf, 12 Мб). Интересно и основательно. Обильные нотные цитаты пропускаю, потому что музыке не учился и совершенно их не понимаю, но и без них книга хороша.
Потрясло отношение к наследию И.С. Баха его современников и потомков. Многие и многие рукописи нот были утеряны. Некоторые исследователи считают, что судьба баховских произведений при таком отношении могла сложиться ещё хуже. Например,
Кантаты исполнялись каждое воскресенье, исключая три последние воскресенья перед Рождеством и шесть во время поста; к этому присоединялись праздники: три дня св. Марии, Новый год, Богоявление Вознесение, дни св. Иоанна, св. Михаила и Рефорации. Всего пятьдесят девять кантат на каждый год. Если Бах действительно написал церковную музыку на пять лет, как сообщает некролог и подтверждает Форкель [первый биограф Иоганна Себастьяна Баха, знакомый с ним лично и во время написания биографии непосредственно общавшийся с его детьми – Н.Л.] – то всего было двести девяносто пять кантат. Приблизительно сто из них утеряно – сохранилось около двухсот. [Здесь и далее выделено мной - Н.Л.]
С. 92
Пять годовых циклов кантат поделили между собой Эммануил и Фридеман [старшие сыновья Иоганна Себастьяна Баха, Карл Филлип Эммануил и Вильгельм Фридеман – Н.Л.]. То, что получил последний, он скоро частью растерял, частью промотал. Эммануил лучше сохранил свою долю. Однако об издании кантат он не мог и думать из-за больших издержек, да и вряд ли нашлись бы и покупатели.
С. 169
В феврале 1738 года… на Пасху король и королева посетили Лейпциг; в их честь Бах исполнил «Вечернюю музыку» под открытым небом. Музыка утеряна, но, как свидетельствуют современники, она очень понравилась.
С. 102
… хроника сообщает о кантате в честь княжеского дома, исполненной… в 1738 году: «28 апреля, в 9 часов утра, барон Вольдемар фон Шметау произнёс в здешней церкви Св. Павла торжественную речь по случаю помолвки Её высочества принцессы Амалии с его величеством королём обеих Сицилий. Вечером же, в 9 часов, студенты здешнего университета со многими восковыми факелами исполнили на рыночной площади против дома Апеля красивую ночную музыку со звуками труб и литавр – всеподданнейшую драму, сочинённую исполненную господином капельмейстером Иог. Себастьяном Бахом…». Магистр Бирнбаум [друг Баха, преподаватель риторики Лейпцигского университета; композитор обращался к нему за помощью в переписке с критиками – Н.Л.]… упоминает эту кантату… «господин придворный композитор пишет трогательно, выразительно, естественно и правильно, проявляя не извращённый, но превосходный вкус». Музыка утеряна.
С 512
Мы должны быть благодарны Кребсу [один из самых старших учеников Баха, Иоганн Себастьян ценил его наравне с сыновьями – Н.Л.] за сохранение большой до-минорной фантазии… В конце рукописи [нотного текста – Н.Л.] Кребс замечает, что он снял копию 10 января 1751 года, спустя несколько месяцев после смерти учителя. Эта рукопись чуть не попала в руки лавочника, который хотел использовать её как макулатуру. К счастью, её спас придворный органист Рейхардт из Альтенбурга.
С. 192
Из скрипичных концертов сохранилась лишь половина – то, что перешло к нам из наследства Эммануила. Доставшиеся Фридеману – утеряны навсегда.
С. 298
Автор светских кантат оставался забытым ещё дольше, чем автор духовных. Форкель знал только «Крестьянскую кантату» (№ 212). Баховское общество опубликовало кантаты, о существовании которых никто и не подозревал. А сколько из них безвозвратно утеряно!
С. 494
Страницы приведены по изданию 2002 г
Больше всего поразила история текста до-минорной фантазии. Трудно предположить, какими соображениями руководствовался мясник, заворачивая в ноты свой товар? Неужели ему совсем не было любопытно, что за музыка записана на бумажных листах? Ведь ноты тогда переписывали, и каждый экземпляр был уникальным. Неужели нотные тексты так часто выбрасывались? Или музыка не исполнялась дважды, и на каждый следующий концерт или следующую службу сочиняли новую?
Конечно, можно утешиться тем, что баховские темы живут в произведениях сыновей, учеников и последователей. Тем более, что композиторы того времени совсем не гнушались перерабатывать темы друг друга, да и свою музыку иногда использовали дважды. Сам автор делал это. Вот, например, схема включения тем и фрагментов других произведений в Рождественскую ораторию (BWV 248) из буклета одного CD-сборника духовных вокальных произведений И.С. Баха.
И всё-таки список утерянного потрясает.
Ex libris familiae Bukini
Экслибрис (ex libris – из книг, лат.) – художественно выполненный знак, обозначающий владельца книги, который обычно наклеивается или наносится на внутреннюю сторону переплёта. Иногда в экслибрисе оставляли место для указания номера шкафа, номера полки и места книги на полке. В каком-то смысле эти функции сегодня выполняет обычный библиотечный штамп.
Экслибрис появился сразу после возникновения книгопечатания в Германии и быстро распространился по Европе. Первый русский экслибрис принадлежит игумену Соловецкой библиотеки Досифею и датируется 1491 годом.
Со временем из обычного книжного знака экслибрис стал произведением искусства. Как правило, он выполнялся в виде гравюры, матрицу для которой изготавливали лучшие мастера. К XVIII веку большинство экслибрисов были выполнены в виде наклеек-гравюр, другого способа создать тонкий штриховой рисунок даже небольшим тиражом не существовало. Однако в прагматичном XIX веке владельца книги стали обозначать обычными печатями, это было удобнее, быстрее и дешевле. К середине XX века экслибрис, тем более в виде гравюры, стал экзотикой, и тем интереснее он для современного книжного человека.
У нас довольно много книг, и мы решили завести семейный экслибрис. Поделюсь опытом, как это было, может быть, заметка поможет кому-то придумать и сделать свой.
О концерте Луи Армстронга или Как писать репортажи
Обещал в комментариях выложить заметку Кортасара о концерте Армстронга. Выполняю обещание
Хулио Кортасар
Луи Армстронг – огромнейший хроноп
О концерте Луи Армстронга в Париже 9 ноября 1952 годаПрошло почти пятнадцать лет с той поры, когда этот текст был опубликован впервые, но, думаю, это не будет столь ощутимо: о джазе я всегда говорил и говорю с одинаковым волнением в голосе.
Луи Армстронг – самый первый хроноп в истории хронопов. Я написал эти страницы в 1952 году, опубликовав их затем в журнале «Литературный Буэнос-Айрес» благодаря моим друзьям – Даниэлю Девото и Альберто Саласу. Спустя время из книги в жизнь войти целые толпы хронопов и теперь они вполне приметны в кафе, на международных встречах поэтов, в гуще социалистических революций и в прочих сомнительных местах. Думается, стоит вновь напечатать этот текст, который в отличие от других – достоверная история из жизни хронопов, к тощ же он и сейчас меня очень трогает, впрочем, известно, что Нарцисс и все такое…
Похоже, что Господь Бог вдунул свое дыхание в первого человека, чтобы дать ему жизнь и дух, через ту своевольную птичку, о которой мы вполне наслышаны. Окажись на ее месте Луи Армстронг, человек получился бы несравненно лучше. Хронологический порядок, история и прочие надуманные сцепки – сплошное зло. Начнись наш мир с Пикассо вместо того, чтобы им завершиться, в нем бы все было обустроено для хронопов, они бы на всех углах отплясывали «веселку» и, взявшись за руки, танцевали бы «каталу». А Луи, забравшись на городской фонарь, дул бы в свою трубу несколько часов кряду, и с небосвода слетали бы огромные куски звезд из засахаренных фруктов на радость детям и собакам.
Вот что лезет на ум, когда ты уже втиснулся в партер театра «Елисейские поля» и с минуты на минуту должен появиться Луи, который лишь сегодня, словно ангел, слетел в Париж, я хочу сказать – прибыл самолетом «Эр Франс». И легко вообразить, что там делалось в самолете, где полным-полно фамов при портфелях, набитых документами и счетами, а в центре всего – великолепный Луи, который, заливаясь смехом, тычет пальцем в иллюминатор, а фамы, те, конечно, опасаются смотреть на землю с такой высоты, потому что их тошнит, бедных. Но Армстронгу хоть бы что, он преспокойно уплетает хот-дог, который ему принесла стюардесса, и попробуй не принеси, он бы не оставил ее в покое, пока она сама не приготовит этот несчастный хот-дог. И вот Луи над Парижем, а внизу целая толпа журналистов, и у меня – отдельное им спасибо! – свежий номер «Франс-Суар» с его фотографией: Луи в окружении белолицых людей, отчего он явно выигрывает, потому что, скажу честно, среди всей этой журналистской братии лишь у него по-настоящему человеческое лицо.
А теперь, поглядим, что делается в театре… Так вот, на сцене этого самого театра, где однажды грандиозному хронопу Нижинскому открылось, что и в воздухе есть незримые качели и незримые лестницы, уносящие к радости, прямо сейчас должен появиться Луи Армстронг – и начнется светопреставление. Луи, само собой, знать не знает, что там, где он упер в пол свои огромные желтые ботинки, однажды опустился на пуанты Нижинский, но именно в этом и заключается одно из главных достоинств хронопов – им, собственно, нет дела до того, когда и где что-то случилось или что вон тот сеньор в ложе – принц Уэльский, ни больше, ни меньше. А Нижинского вряд ли бы как-то взволновало, узнай он, что Армстронг будет солировать на трубе в его любимом театре. Зато фамам и надейкам все это невероятно важно: они собирают газетные вырезки, складывают их в хронологическом порядке, выверяют даты, и хранят эти сокровища в сафьяновых переплетах. Ну а театр, он буквально заполонен хронопами, они забили весь партер, чуть не облепили все люстры, и мало того: додумались влезть на сцену и разлечься на полу, словом, заняли все мыслимые и немыслимые пространства, не обращая никакого внимания на разъяренных капельдинерш, а ведь еще вчера слушать концерт для флейты и арфы к ним пришла такая культурная публика, одно удовольствие; и добро бы хронопы щедры на чаевые, ничего подобного, так и норовят куда-нибудь пролезть, и плевать хотят на капельдинерш. А они по преимуществу надейки, и оттого совершенно потерялись от такой наглости: то зажгут, надо не надо, свои фонарики, то погасят со вздохом, у надеек это знак великой печали. Вдобавок хронопы эти принимаются свистеть и орать во все горло, вызывая на сцену Луи Армстронга, а тот, помирая со смеху, все медлит забавы ради. Театр уже раскачивается, точно огромный гриб на тонкой ножке, взбудораженные хронопы вопят, требуют выхода Луи, в воздухе откуда ни возьмись полным полно бумажных самолетиков, тыкаются то в глаза, то в затылки фамов и надеек, а те негодуют, ерзают, морщатся. Но попади такой самолетик в хронопа, тот подскакивает с места как ужаленный и в ярости пускает его назад, – одним словом, в театре «Елисейские поля» творится черт-те что.
Наконец на сцену выходит какой-то господин и приближается к микрофону, явно намереваясь произнести вступительное слово, но поскольку публика ждет не дождется Луи, а этот тип ей вовсе ни к чему, хронопы приходят в неистовство, орут истошно, заглушая его голос, и лишь видно, как тот открывает и закрывает рот, уморительно напоминая рыбу в аквариуме.
А Луи – величайший хроноп – ему, наверно, жаль пропавшей речи, и он вдруг появляется на сцене из маленькой боковой дверцы. Первое, что видишь, – большой белый платок, его платок, парящий в воздухе, и следом – яркое золотое сияние, и это – труба Луи Армстронга, а уже за ней, от темноты крохотного дверного провала отделяется темнота, наполненная светом Луи, который крупно шагает по сцене. И все: конец всему, будто вдруг сорвались с петель книжные полки, в общем, словами не передать.
Позади Луи его ребята, вот они – Трамми Янг, который играет на тромбоне, словно держит в объятиях голую женщину и она золотисто-медового цвета, а рядом Арвел Шоу, который играет на контрабасе, будто держит в объятиях голую женщину и она цвета густеющего сумрака, и Кози Коул, который нависает над ударной установкой, словно маркиз де Сад над исхлестанными задницами восьми голых баб, и еще двое музыкантов, чьи имена не стоят упоминания, они здесь, наверно, по оплошности импресарио, а может, Луи наткнулся на этих ребят под Пон-Неф и увидел их голодные лица, да вдобавок одного зовут Наполеоном, а это железный аргумент для Армстронга, такого потрясающего хронопа. Но вот он час Апокалипсиса – Луи уже поднял свой сверкающий золотом меч, и первая фраза «When its sleepy time down South» опускается на людей лаской леопарда, спрятавшего когти. Музыка вылетает из трубы Армстронга, как ленты из уст святых на готических картинках, и в воздухе рисуются горящие золотом письмена, а следом за первым посланием вспыхивает «Muscat Ramble», и мы, в партере, судорожно цепляемся за все, во что можно вцепиться под руками у себя и у соседей, отчего зал становится странно похожим на огромное сообщество обезумевших осьминогов, а в центре этого действа – Луи, он стоит, закатив глаза, белеющие за трубой, и девственно белый платок трепещет в затянувшемся прощании с чем-то, чего не понять, будто он, Луи, готов без конца говорить «прощай» музыке, которую творит сейчас, в этом зале, и которая тут же исчезнет навсегда; будто ему ведомо, какой страшной ценой надо платить за эту немыслимую свободу, его свободу. В каждом хорусе, когда Луис закручивает немыслимым завитком свою последнюю фразу и чьи-то незримые ножницы молниеносным взмахом разрезают золотую ленту, хронопы на сцене начинают очумело скакать, ничего не видя перед собой, а хронопы в партере исходят восторгом, ну а фамы, пришедшие на концерт просто по ошибке или потому, что положено сходить, или потому, что билеты слишком дорогие, переглядываются с заученно любезным вьфажением лица, ни черта естественно, не понимая, к тому же голова раскалывается на части, и вообще, им бы сидеть сейчас дома и слушать хорошую музыку, про которую так славно рассказывают по радио, – да просто убраться куда-нибудь подальше от этого театра, что ли.
И замечательно, что пока длится настоящий шквал аплодисментов, обрушивающихся на Луи после каждого его хоруса, он сам спешит выказать, что доволен собой донельзя: смеется во весь огромный белозубый рот, машет платком, похаживая по сцене, и перекидывается веселыми шуточками с музыкантами – словом, он безмерно рад всему и всем. А теперь, воспользовавшись моментом, когда из тромбона, который резко вскинул Трамми Янг, вырывается на волю немыслимо сгущенный разряд звука и его осколки то дробно рассыпаются, то взлетая, скатываются вниз, Луи старательно промокает платком потное лицо, и не только лицо, но и шею, и даже, думаю, изнанку глаз, судя по тому, как он безжалостно их трет. И тут постепенно обнаруживаешь маленькие хитрости, которые помогают Луи чувствовать себя на сцене, как дома, и получать от всего полнейшее удовольствие; главное – это небольшое возвышение, откуда Кози Коул, подобный Зевсу, исторгает громы и молнии в каких-то сверхъестественных дозах, так вот, на этом возвышении лежат стопкой не меньше дюжины белых платков, и Армстронг незаметно берет один за другим, потому что платок очень скоро превращается в мокрую тряпку. Пот течет так, что через короткое время Луи чувствует неодолимую жажду, и, улучив тот миг, когда Арвел Шоу вожделенно бросается в рукопашную схватку со своей темнокожей дамой, он берет с возвышения Зевса таинственный красный бокал, узкий и высокий, напоминающий кубок для игральных костей или Святой Грааль, и пьет из него какую-то жидкость, порождая множество самых различных догадок и сомнений у присутствующих в театре хронопов, хотя кое-кто из них готов спорить, что Армстронг пьет обыкновенное молоко, в то время как другие, вскипая негодованием, упорствуют, что в его бокале не может быть ничего иного, кроме бычьей крови или критского вина, что, собственно, одно и то же, хоть и зовется по-разному. Тем временем в руках у Луи, незаметно спрятавшего стакан, снова свежий белый платок. Теперь он настроен петь, и вот уже поет, а когда Луи поет, весь заданный ход вещей останавливается, и не по какой-либо доступной пониманию причине – просто не может не остановиться, когда поет Луи Армстронг, и теперь из его горла, откуда еще какие-то минуты назад взмывали ввысь золотые гирлянды томящих звуков, вырывается, нарастая, рев влюбленного оленя, мольба антилопы, обращенная к звездам, шепоток красавцев-шмелей в сиесте высоких трав. А я, затерянный под огромными сводами его пения, закрываю глаза, и вместе с голосом сегодняшнего Луи ко мне приходят все его голоса из ушедших времен, его голос со старых, невесть куда пропавших пластинок, его голос, поющий «When your lover has gone», поющий «Confessin», поющий «Thankful», поющий «Dusky Stevedore». И хотя сейчас я не более чем зыбкое, едва ощутимое движение в совершеннейшем пандемониуме театрального зала, который голос Луи подвесил в воздухе огромным хрустальным шаром, мне на мгновенье удается вернуться к самому себе, и я вспоминаю тридцатый год, когда познакомился с Армстронгом, впервые услышав его на пластинке, вспоминаю тридцать пятый год, когда сумел купить моего первого Армстронга, «Mahogany Hall Stomp», в записи фирмы Полидор. Я открываю глаза, и вот он здесь, на сцене парижского театра, я снова открываю глаза, и вот он стоит вживе после моей южноамериканской любви к нему длиною в двадцать два года, и поет, поет, смеясь во всю ширь лица смехом вечного ребенка, Луи – хроноп, Луи – потрясающий хроноп, Луи – несущий радость людям, которые того стоят.
Но вот Луи обнаружил, что в партере сидит Юг Панасье, его друт, Луи, конечно, счастлив – еще бы! – и спешит к микрофону, чтобы посвятить ему следующую пьесу, и они с Трамми Янгом начинают острый контрапункт тромбона и трубы, а это – ну, рви на себе рубаху в клочья и швыряй их один за одним или все разом в воздух. Трамми Янг бросается в атаку, точно разъяренный бизон, вот он перебивает, вот отскакивает, снова нападает, еще немного и ты этого не выдержишь, но Луи, он все равно обводит, проникает в любую лазейку, и ты уже слушаешь только его трубу, в который раз убеждаясь, что, когда играет Армстронг, каждая лягушка – в свою лужу, и всё тут! Потом наступает примирение – Трамми и Луи вместе устремляются ввысь, точно два тополя, растущие рядом, и последним взмахом ножа распарывают сверху донизу воздух, а мы сидим не шелохнувшись, в какой-то блаженной одури. Концерт закончен, Луи, наверно, уже надел свежую рубашку и думает о гамбургере, который ему приготовят в ресторане, о том, как примет душ, но зал все еще заполнен хронопами, погруженными в этот волшебный сон, толпами хронопов, которые медленно, будто против воли двигаются к выходу – и каждый еще пребывает в своем сне, а в самой сердцевине сна у каждого хронопа – крошечный Луи, который все играет на трубе и поет.
Хулио Кортасар
Оды книжным частям. Поля и форзацы
Страница манускрипта середины XV века
Хорошо, когда на страницах книги широкие поля. Да, книга становится толще и тяжелее, на неё уходит больше бумаги, и значит, больше леса. Всё равно, поля – это хорошо, и не только потому, что свободное место помогает чтению.
В книжной культуре средневековья поля занимали видное место. Книги воспроизводились вручную, и монахи-переписчики украшали поля манускрипта рисунками или собственными пометками – маргиналиями (от лат. marginalis – находящиеся на краю). Часто маргиналии вообще не относились к теме рукописи. Например, это были плоды фантазии переписчика или просто реплики вроде «как болят от холода пальцы» или «когда же стемнеет». Однако иногда на полях встречаются пометки читателей, и тогда маргиналии манускриптов представляют не меньший интерес, чем сам текст.
Страница манускрипта середины XV века
С появлением печати искусство маргиналий, за редкими исключениями, стало относиться только к читателю. Однако в книгах, оформленных хорошими дизайнерами, иногда встречаются весьма интересные поля. Например, Дмитрий Кирсанов в свёрстанной им самим книге «Web-дизайн» собрал на полях отдельные слова и фразы, не вошедшие в основной текст, но очень помогающие пониманию. Не в последнюю очередь благодаря полям книге удаётся то, что не удаётся академическим трудам по теории дизайна.
Между прочим, «Web-дизайн» Дм.Кирсанова – книга, уникальная в огромном классе быстро устаревающей компьютерной литературы. Выйдя первым изданием в 1999 году, она до сих пор переиздаётся без изменений (!) и неплохо продаётся. Единственный в своём роде случай.
Когда-то мне пришлось ломать себя как читателя. Я воспитан на уважении к книге, даже провести чёрточку карандашом на книжной странице было для меня немыслимым кощунством. Однако, бывая в музеях и читая биографии исторических личностей, я заметил, что многие из них нещадно испещряли свои книги пометками. Более того, иногда пометки и комментарии в книгах цитировались, а размеченные книги выходили отдельными изданиями. Под влиянием этого мои взгляды на взаимоотношения с книгой изменились. Окончательно отторжение к пометкам в книге потерялось после книги Умберто Эко «Как написать дипломную работу» (замечательный учебник по культуре научной работы гуманитария). Вот что пишет Эко-преподаватель о разметке книг.
Подчеркивания обогащают книгу. Они являются знаками вашей заинтересованности [Курсив мой – Н.Л.]. Они позволяют вернуться к книге даже много времени спустя и мигом отыскать то место, которое вас заинтересовало.
…
Если книга ваша личная, и она не антикварная, размечайте без колебаний. Не верьте тем, кто требует уважительного отношения к книге. Уважительное отношение к книге выражается в черкании на ней.
Приятным дополнением к полезным свойствам разметки будет наблюдение эволюции собственных взглядов при чтении разрисованной когда-то книги.
После «Дипломной работы» я стал размечать книги, писать в них комментарии, рисовать, и даже вписывать заметки, причём не еле заметным карандашом, а ручкой (естественно, пометки я делаю, только если книга моя личная, если она не антикварная, и если это не альбом иллюстраций или фотографий).
Разворот принадлежащей мне книги
Комментарии и пометки располагаются на полях, но если поля узкие, пометки переползают на текст, лепятся друг к другу и на странице возникает хаос. Размеченные страницы с широкими полями выглядят гораздо лучше, и комментарии легко читаются – в этом секрет моей любви к полям.
И ещё, иногда я пишу рецензии или записываю возникшие идеи прямо в книге, так меньше вероятность потерять их. Так вот, чёрные форзацы делают дизайнеры с чёрными душами.
Дополнительно для того, кто захочет воспользоваться моим опытом рисования в книгах.
1. Лучше покупать тонко пишущие ручки (0.2-0.5 мм) и пробовать их на тонкой бумаге. Чернила, проступающие на обратной стороне, не годятся.
2. При каждом последующем прочтении можно использовать ручку другого цвета, тогда вы не спутаете пометки, сделанные в разное время.
3. Размечайте творчески. Разработайте для себя систему знаков, делайте рисунки.
4. Не увлекайтесь подчёркиванием. Когда выделено слишком много, внимание рассеивается, и смысл разметки теряется.
Первая заметка серии, ода алфавитным указателям, находится здесь
-
-
Тунгусский поход
Мы сходили к Тунгусскому метеориту и сплавились до Байкита по Подкаменной Тунгуске.