Некто Лукас

Хирургия

Пишущая машинка

Денис Букин

Такая хирургия. Фото Камиля Гулиева. Одна – иллюстрация для книги, вторая – «подловил».

 


Захотеть хотеть

Признак того, что человек потерялся в мире не беспокойство, тревога или страх, а безразличие и апатия. С тревогой можно работать, она показывает, что выбрано не то направление. По силовым полям тревоги можно проложить новый курс. Личный, собственный, свой.

В отличие от тревоги и страха, апатия дезориентирует. В ней человек как команда парусного судна, попавшая в штиль: ни управления, ни дела. Это хуже всего, ведь даже при встречном ветре можно идти галсами и сохранять управление. Когда обвисли паруса, остаётся только играть в карты и пить.

При апатии главная задача психолога в том, чтобы у клиента появилась эта разница потенциалов. Для начала – любая. Со временем она вырастет в мотивацию, радость и особое удовольствие, которое эту мотивацию подкрепляет. Появляются дела, ориентиры, интересы. Жизнь буквально обретает смысл. Главное – найти изначальную мотивацию внутри себя. Она слабая, но всегда есть. И вот мы сидим с клиентом, обслюнявив пальцы, и слушаем ветер. Пытаемся почувствовать, куда дует. Бывает, что в этом процессе человек впервые слушает себя, и тогда мы можем просидеть так долго. Но ветер обязательно появляется. А потом – только держись.


Система заговоров

Сергею Курёхину

Мир книжный отделяется от автора и живёт сам по себе. Ничего с этим не поделать.

Фрагмент из выдуманного мной для «Развития памяти по методикам спецслужб» детектива процитировали как аргумент на одном сайте с развитой теорией заговора. Как кусочек секрета про тайные методики, конечно: «Проговорился специалист». Я написал авторам, что вообще-то это был художественный вымысел. Даже объяснил, почему это не могло быть правдой. Ответа не было. Зато автор выпустил вторую статью, развивающую первую. Аргументом в ней были цитаты из моего объяснения. Сижу, молчу. Больше не пишу. А можно ведь славную мистификацию сделать.


Чудесные занятия

машиностроительный эскиз

Анти-хипстер — сидеть в Starbucks с штангелем, обмерять деталь и составлять машиностроительный эскиз.
P.S. Благодарю бариста за предоставленные пассатижи


Impression

Петербург. Модерновый дом напротив старинного кладбища. На первом этаже дешевое кафе. В нем одновременно: интеллигентная старушка читает антикварную книгу и пьёт капучино; томная дама в шляпке с чёрной траурной вуалью пьёт чай; бородатый парень за пустым столиком чатится в соцсети; солидный джентльмен пьёт водку и разговаривает по телефону. А в это время за прилавком: «Морко-о-овки ещё принесите, всю съели!»

У солидного джентльмена разговор с эротическим оттенком. Ему неудобно говорить и пить водку одновременно, он включил громкую связь. В разговоре участвуют трое — ещё две дамы: одна грустная, другая смешливая. Смеётся в ответ на каждую фразу. Джентльмен деликатен, и поэтому временами переходит на немецкий. Правда, судя по реакции, интеллигентная старушка его знает.

Солнечный вечер. Скоро белые ночи. Перед окнами на пленэр идёт стайка школьников с этюдниками.


Ностальгия

Понимаю Вудхауза с его Галахадом Трипвудом и опасной, просто таки взрывчатой книгой мемуаров. Когда пожилой английский граф издаёт воспоминания о буйной молодости, знать нервничает.

Отец служил в Польше и привёз оттуда хипповый ковбойский ремень. Широкий, с медными деталями и резной пряжкой. Хоть на бородача из ZZ Top надевай. Но сам он похипповать не успел, я родился. И ремень достался мне.

Я увёз ремень с собой, когда уехал из дома учиться. Пожалуй, это была лучшая часть моего тогдашнего гардероба. Самая новая. Во всяком случае, все завидовали моему ремню, но никто — моему свитеру из технической шерсти. И вот однажды ремень исчез. Общежитие, все двери открыты. Что тут поделать.

Короткое расследование сошлось на джентльмене, он жил в соседней комнате, и мы с ним, мягко говоря, были в контрах. Но ни улик, ни, что важно, эффективного аппарата насилия у меня не было. Я решил, что брезентовый ремень будет смотреться под свитером из технической шерсти органичнее хиппового, и успокоился.

Прошло время. Я стал психологом, а мой визави (исказим малость, чтобы не обидеть, скажем он стал) директором большого завода или вице-президентом банка. Респектабельным и почтенным человеком, опорой страны и честным гражданином. Мы забыли все обиды, тем более что никогда потом не встречались. Иногда я размышляю, что я почувствую, когда мы встретимся, а мы непременно встретимся. Я не впаду в сентиментальность, не стану пускать слезы, хотя доброго тогда было много, и есть что вспомнить. Я скажу ему: «Верни ремень, чувак».


За себя и за того другого

Когда в семье один «проваливается» — в проблемах или болен, появляется вроде бы этичная, но совершенно неразумная тенденция страдать всем остальным. Неразумная, потому что тому, кто в проблемах, больше некому помогать. Все заняты страданием. Жаль, что при инструктаже по безопасности в самолёте никогда не разъясняют, почему при разгерметизации взрослый должен сначала надеть кислородную маску на себя, а потом на ребёнка. Потому что если сознание потеряет ребёнок, взрослый его спасёт, а если выключится взрослый — в опасности будут оба.

Когда другому рядом с вами трудно, заботьтесь сначала о себе, а потом о другом. Не волнуйтесь показаться бездушным в чужих глазах. Кто судит — никогда не поймёт, для него все и всегда плохие. Сейчас вы донор, ваши ресурсы — на двоих. Заботой о себе вы помогаете другому. Нет, вы не оставили его: в связке на горе когда один сорвался, другой укрепляет свои позиции, в том числе и ради того, кто сейчас без опоры.


Аналогии вокруг прически

Племянница смотрит «Фантомас»: «У Дениса причёска как у журналиста Фандора». Через 5 минут сцены с ограблением ювелиров: «Фуу, это был Фантомас!». Даже не знаю, радоваться или огорчаться


Про свои книги

Мы все читаем книги про себя. Читать что-то, не связанное с собой бессмысленно: в лучшем случае будет непонятно, в худшем не понравится. Такие книги лучше бросать. Очевидная ведь мысль, но сколько слышишь суждений в духе «полная ерунда».

Мы воспринимаем текст в контексте собственной жизни. «99 франков» не поймёт тот, кто не терял смысл в хорошо оплачиваемой работе, «Фиеста»не понравится тому, кто никогда не позволял себе лишнего (во всех смыслах), излияния Робски недоступны бедняку. Чтобы прочитать «Полковнику никто не пишет», нужно побывать «полковником» – тому, у кого всё позади, отставным, устать от потерь. Человек на пике успеха испытает от этой книги лишь разочарование.

В школе я полюбил «Войну и мир. Перечитал её дважды, хотя не требовалось совсем. Я болел, лежал в больнице. Было трудно дышать. То ли чтобы сбить температуру, то ли чтобы поднять настроение, мне несколько раз в день кололи анальгин в смеси с демидролом. Я неожиданно засыпал и так же неожиданно просыпался. Так, в рваном ритме без дня и ночи, я читал, читал, читал. Балы, карты, война – всё это было далеко от меня, но одного эпизода было достаточно, чтобы я влип. Приезд Николая Ростова в отпуск. Молодой Ростов узнает каждый поворот, каждый фонарь, каждый дом на родной улице. Он спешит, наклоняется вперед в санях, чтобы ускорить их ход. Так же делал и я, когда в первый раз вернулся домой на каникулы. Меня покорил Ростов, своим сходством со мной. Это я ехал в санях по Москве.

Вывод? Он простой: говоря о книгах, мы говорим о себе. А ещё, книжный опыт не заменяет личного. Подчеркивает, отражает, помогает обдумать, но не заменяет.

Кроме упомянутых, мои книги:
1) «Некто Лукас» Хулио Кортасара, потому что Некто Лукас – это я;
2) «Время жить и время умирать» Ремарка, потому что у меня был длинный период жизни без гражданства и без паспорта (если что, сейчас у меня всё ок);
3) может быть странно выглядит, но серия книг о Шерлоке Холмсе Артура Конан-Дойля. Потому что в своей практике психолога я беру за ориентир его практику частного сыщика.


Про стиль восприятия: «Мороженое упало, и вот, ковёр испорчен, паркет испорчен… жизнь испорчена»
(не моё)